Фобос как он есть

Вначале ничего не было, а потом вдруг раз – и всё стало. Так возникла эта Вселенная.

Всегда, когда ему волею судьбы приходилось вступать в социальное взаимодействие с другими представителями человеческой расы, Едзикюлю, привыкшему оценивать собеседника исключительно через призму своего интеллекта и никак иначе, казалось, что они стоят в некоем бассейне (хотя в действительности они могли стоять где угодно) и что ему – для того, чтобы лучше собеседника понять – приходится то подниматься на цыпочки в попытках дотянуться до собеседнического интеллекта, то, наоборот, слегка приседать. Однако, учитывая факт рассматривания Едзикюлем себя как исключительно солипсической точки отсчёта [последствия этого рассматривания Едзикюлем Едзикюля будут на протяжении одного периода его жизни крайне забавно реализованы, надо заметить], а свой подбородок – как то место, выше которого уровень воды в бассейне подниматься не должен, ему было очень трудно общаться с теми людьми, кои были ниже его ростом, потому что для общения с ними ему приходилось слегка приседать, и в его лёгкие тут же попадала вода и существовал риск захлебнуться. При взаимодействии же с теми, чей интеллект превышал его собственный, Едзикюль был вынужден вставать – как уже говорилось – на цыпочки, и в результате у него начинали болеть ноги, причём, они у него и правда почему-то при этом болели, а не только в переносном смысле. Природа этого феномена чисто психосоматическая, вероятно. К счастью, на Фобосе Едзикюль был (как считал он лично) одним из самых высоких в интеллектуальном плане, поэтому ноги у него здесь практически не болели, но зато в связи с тем, что большинство местных жителей по сравнению с ними были низкорослыми карликами, ему почти всё время приходилось передвигаться на полусогнутых и к тому же захлёбываться. Вечерами он часто ломал себе голову над вопросами:

а) жить на Луне и постоянно ходить на цыпочках;

б) жить на спутнике Марса и постоянно ходить на полусогнутых?

а) жить на Луне и постоянно ходить на цыпочках;

б) жить на спутнике Марса и постоянно ходить на полусогнутых?

Будучи когда-то гражданином Луны, Едзикюль, носящий тогда и другое имя, являл собою долговязого паренька с сутулыми плечами, взъерошенной причёской и прыщавой физиономией. То есть когда вы, будучи знакомым Едзикюля, видели перед собой долговязого паренька с сутулыми плечами, прыщавой мордой и взъерошенной причёской, очень на него похожего, то сразу понимали, что это и есть именно Едзикюль, а не его двойник. На Фобосе же внешний вид юноши очень сильно изменился, он отрастил линкольновскую бородку, и к тому же от более чистого воздуха прыщей у него значительно поубавилось. Да и социальный статус Едзикюль слегка поменял. На Луне он работал дворником в библиотеке, а на спутнике Марса – дворником в лаборатории своего дедушки, почётного профессора всех наук Духана Гурум-Зивора, который, эмигрируя пять лет назад с Луны, прихватил с собою и своими детьми ещё и любимого внука. Сейчас дедушка работал над каким-то сверхсекретным филологическим оружием для Земного Разведывательного Управления, о чём были в курсе все фобосяне. Впрочем, сути проекта в любом случае не знал никто, даже сам дедушка, потому что в его мозг был предварительно внедрён соответствующий психокод, который по выходу сотрудника из лаборатории блокировал все воспоминания о проекте, а когда сотрудник этот снова в лабораторию входил, то всё вспоминал. Ввиду того, что Едзикюль так или иначе тоже иногда слегка приподнимал завесу тайны, частичной психокодировке был подвержен и он, и это юношу изрядно напрягало.

Сосредоточив внимание на интеллекте Едзикюля и восстановив в памяти тот абзац, в котором говорилось о том, что он рассматривает социальные взаимоотношения как действия, происходящие в неком бассейне, вы можете без особого труда вспомнить, что на Фобосе юноша чувствовал себя на высоте, то есть его интеллект был якобы выше всех остальных жителей марсианского спутника. Но действительно ли это так? Насколько его субъективное мнение по этому вопросу соответствует объективному положению дел? Неужели Едзикюль и правда умнее своего дедушки, профессора всех наук, секретного сотрудника филологической лаборатории? Ну, это вопрос, конечно, спорный. Весьма. Скажем так: вообще Едзикюль был далеко не дурак, но Духан Гурум-Зивор был умнее. Означает ли это, что у юноши было завышенное самомнение? Да, означает. Тогда ещё вопрос: вот Вы сказали, что на Луне Едзикюль чувствовал себя "ниже" остальных, а на Фобосе стал ощущать себя "выше". Почему это так? Ответ таков: на Луне он работал в библиотеке (подметал, как уже сообщалось, внутренности и наружности здания), куда ходили исключительно умные люди, которые читали умные книги, а на Фобосе же он работал в лаборатории ЗРУ и в связи с особой секретностью никогда не видел учёных за работой, а в быту дедушка вёл себя как натуральный олигофрен, потому что мозг его был настроен так, что во время рабочей деятельности он был супергением, а в повседневной жизни превращался в маразмирующего дурачка, как бы уравновешивая столь резким интеллектуальным контрастом две части самого себя. Почти со всеми остальными учёными дело обстояло так же. Пребывая в бытовой обстановке, они не могли решить даже квадратного уравнения, а только жрали и пакостили где попало. На работу их каждый день отвозили специально обученные служащие. Поскольку Едзикюль проживал вместе с дедушкой, мамой, папой и горничной, дедушкины выходки уже стояли ему поперёк горла. В последнее время тот начал метить свою территорию, подобно собакам или кошкам, и если кто-то приходил в гости – им нужно было прятать обувь в специальный ящик, чтобы дедушка на неё не нагадил. В периоды "просветления" Духан Гурум-Зивор не отрывался от головизора, а при затмениях набычивался, всё подряд метил, отказывался признавать вину и лишь напористо, быстро и с ненавистью во взгляде повторял одно и то же странное слово – "явыжып". Один раз Едзикюль побывал дома у Ергёка Нэра, дважды профессора всех наук, которым гордилась вся Земная Конфедерация. В его семье ситуация была не лучше...

Иногда Едзикюль под псевдонимом "Зародыш" публиковал критические статьи в местном философском фэнзине "Бюллетень Сакваболы", в которых в пух и прах громил материалы, опубликованные в предыдущих номерах, в том числе и свои собственные, написанные под настоящим именем. Если бы местные философы узнали, кто скрывается под псевдонимом "Зародыша", Едзикюлю пришлось бы несладко. Почти со всеми оппонентам он был знаком лишь заочно, ибо считал, что с ними совершенно не о чем поговорить, и изредка поддерживал контакт лишь с Сакваболой, который и издавал вышеупомянутый бюллетень, а статьи Зародыша печатал потому как считал, что каждый человек имеет право высказаться. Но поскольку Фобос был невелик, а в их городке проживало немногим более пяти тысяч человек (а так же один инопланетянин), с некоторыми из местных "философов" Едзикюлю приходилось здороваться, когда судьба сводила их вместе в каких-либо помещениях или на улице. По вечерам же он предпочитал сидеть дома, читать умные книги и писать статьи.

Однажды вечером Едзикюль надел белую шляпу, футболку с Шопенгауэром и красные шаровары и направился в Православную церковь помолиться. Он был там частым гостем.

– Смотрите, смотрите, Лошадиное Яйцо идёт! – воскликнул Нуль-Ретанда.

И правда – прямо на них шёл Едзикюль с трёхмерным лицом Шопенгауэра на груди и в очках с розовыми стёклами. Тусующиеся у памятника Маринеру-9 местные философы тут же устремили на него заинтересованные взгляды. Даже Махвум вылез из своей бочки, заслышав выкрик Нуль-Ретанды. Здесь следует заметить, что вылезал он из неё крайне редко, в целях самопознания – как и некоторые другие мыслители – временно считая себя улиткой, неотделимой от раковины. На данный момент волна моды на бочки значительно схлынула, и в них лежали только самые крепкие духом, тогда как ещё пять месяцев назад на философа, не имеющего своей бочки, все остальные глядели с презрением. Сейчас их опустевшие жилища гнили в кратере Всех Святых.

Среди локальных искателей истины Едзикюль был притчей во языцех. Глядя, как он надвигается на них со своими культовыми (в плохом смысле) бородой, шляпой и футболкой, философы начинали трепетать в экстазе очередного прикола. Все они считали себя умудрёнными опытом старцами (даже те, кто был младше Едзикюля), а юношу – жалким недорослем, возомнившим себя потрясателем космических основ, и поэтому при встречах неизменно издевались над ним и заваливали тупыми вопросами. Разве что Цирка Ибд, единственная среди них женщина-философ, всегда стояла в стороне от этих издевательств – может быть, потому, что и её саму мужчины ни во что ни ставили. Конфликт полов заключался в том, что Цирка считала, что смысл жизни искать незачем, ибо он и так всем известен, а мужчины на неё за это обижались, ибо всю свою жизнь они как раз её смысл и искали (естественно, тщетно), и тот факт, что в познании мира их смогла обойти какая-то баба, им признать было очень трудно, а согласиться с её выводами – тем более. И в то же время они все были друзьями, и даже сверх того.

– Смысл жизни – в любви! – говорила им Цирка и глаза её лучились счастьем.

– Любви не существует! – тут же начинали вопить мужчины. – Есть только привязанность или ебля! Женщина и философия – вещи несовместимые!

На что Цирка неизменно улыбалась и продолжала твёрдо стоять на своём.

А между тем к месту дислокации фобосянских мыслителей продолжал уверенно приближаться Едзикюль, он же Лошадиное Яйцо. Своё нелепое прозвище, о котором молодой человек и не подозревал, он получил два года назад, когда во время обсуждения его статьи "Интегральное видение как оно есть" местный мудрец Ван-Ван (сам Едзикюль при этом не присутствовал) сказал, что взгляд автора на проблему интеграции столь же абсурден, как и понятие лошадиного яйца, поскольку лошади, как известно, яиц не несут. С тех пор Едзикюля за глаза называли только так и никак иначе. О тождественности Лошадиного Яйца и Зародыша, как уже сообщалось, никто не догадывался; более того, в "зародышестве" был обвинён уже не один философ...

Сам "Маринер-9" был густо исписан мелом и разрисован граффити – преимущественно, философского характера. Одни мыслители валялись рядом с ним на траве, другие демонстративно лежали в бочках, которые каждый раз вынуждены были сюда прикатывать, третьи стояли, объединившись в группы по интересам. Таким образом, возле памятника их сегодня насчитывалось двадцать три человека.

Намеренно или же ненамеренно Едзикюль решил пройти мимо своих интеллектуальных коллег, неизвестно. Об этом можно только гадать, чем мы сейчас и займёмся. С одной стороны, памятник, рядом с которым почти круглосуточно дежурил кто-нибудь из местных платонов и сократов, располагался как раз на той ломаной линии, которая лежала между домом Едзикюля и Православной церковью. Но поскольку от дома Едзикюля до храма Господня можно было проложить и ещё одну ломаную линию, на которой "Маринер-9" не располагался бы в виде одной из станций, можно сделать вывод, что избранный Едзикюлем путь был избран им преднамеренно. "Зачем это ему было нужно?" – спросите Вы. Причин тому несколько, и одна из них – желание Едзикюля убедить себя в том, что все эти дебилы, играющие в великих мыслителей, не стоят и его подошвы. Приближаясь к ним, молодой человек ощущал сладкий трепет удовлетворяющегося самолюбия, потому что рядом с этими дебилами он ощущал себя более умным и великим.

Носок снова пополз, и Едзикюль быстро нагнулся и его поправил. Только теперь следует раскрыть одну характерную особенность манеры передвижения этого молодого человека: ввиду того, что его кроссовки были выпущены с заводским браком и носки Едзикюля при ходьбе почему-то постоянно сползали, оголяя щиколотки, он вынужден был регулярно их поправлять. На каждые десять шагов приходилось одно поправление носка. Таким образом, со стороны могло показаться, что Едзикюль совершает какие-то гимнастические упражнения, ибо он раз в несколько секунд останавливался, касался правой рукою правой пятки или же наоборот левой рукою левой пятки, распрямлялся и быстро шёл дальше. Естественно, было бы это на Луне, молодой человек давно бы уже обзавёлся новыми кроссовками, но дело в том, что на Фобосе обувь была жутко дорогой, потому что заправлял обувным бизнесом не кто иной как марсианский делец Синоптик, объяснявший дороговизну распространяемых им товаров тем, что за какую цену хочет, за такую и продаёт, а если кто-то имеет что-то против – пускай летит на Землю, Луну или Марс и покупает себе обувь там. Итак, Синоптик был негласным обувным монополистом, за спиной у которого стояли крупные криминальные авторитеты. Да что скрывать, он и сам был крупным криминальным авторитетом. Всех своих конкурентов он сметал с пути безжалостной рукой беззакония, и вот уже как десять лет никто не осмеливался в пределах Марсианского Кольца торговать какой-либо обувью, кроме валенок, в которых ни на одной планете не было спроса... На свои кроссовки Едзикюль копил два года, а те оказались бракованными. Бракованный же товар обмену не подлежал – такова была политика бизнесмена, известного всей Солнечной системе как Синоптик. И в то же время он жертвовал большие суммы марсианским бездомным...

Однако, Едзикюлю не суждено было пройти мимо философов, поскольку параллельно с ним вдруг обнаружился бегущий загорелый рикша в набедренной повязке и дорогих адидасовских кедах.

– Довезти, а? – обратился он к Едзикюлю, сбавляя бег и пригибаясь.

Всего на Фобосе было два храма, две церкви: Русская Православная и Церковь Истинного Бога. Приверженцы последней молились инопланетянину, выдававшему себя за создателя вселенной и живущему в этой самой церкви. Сей самозванный "Бог" очень часто выходил "в люди", то есть иногда его можно было обнаружить в каком-нибудь баре или на научной конференции и даже побеседовать с ним. Это был высокий (почти два с половиной метра) гуманоид с кожей стального цвета и в берете, под которым всё время что-то шевелилось, словно на его голове жили какие-то странные твари, но он ни в коем случае не хотел выпускать их на свободу. Так же на Фобосе было много представителей и других религиозных конфессий (от ислама до фэндома), но своих церквей у них не было в связи с маленьким количеством единоверцев.

Усевшись в специальное седло, прикреплённое к спине рикши, Едзикюль хлопнул того по плечу, и мужчина резво, словно ретивый конь, помчался вперёд. Когда они проносились мимо философов, Едзикюль демонстративно даже не взглянул в их сторону, а гордо задрал подбородок и слегка выпятил верхнюю губу. Философы возмущённо зашипели в его адрес и снова принялись обсуждать вечные темы.

А в это время на далёкой Земле к отлёту готовили пассажирскую ракету маршрутом "Земля-Марс". В фойе космопорта суетились пассажиры, спешно прощаясь с друзьями и родственниками и делая последние приготовления вроде покупки минеральной воды в дорогу. Сквозь толпу быстро прошли двое молодых людей в форме оргонавтов, за которыми, что-то щебеча, семенил невысокий толстячок, по виду смахивающий на кого-то из администрации.

– Продолжается посадка на рейсовую ракету "Земля-Марс"! Просим пассажиров занять свои места! Продолжается посадка на рейсовую ракету "Земля-Марс"! Просим пассажиров занять свои места!

В этот момент плавающий космопорт "Зевс" принял ещё один паром, с которого сошла, а вернее сбежала женщина лет двадцати пяти с огромным рюкзаком и двумя пакетами в руках и, едва не падая от тяжести ноши, помчалась к дверям, ведущим на взлётную площадку. Это была Саша Антонова, и её путь лежал через бездну вселенной на Фобос, куда её направили работать учительницей рисования, ибо с образованием на спутнике Марса имелись некоторые проблемы, а именно проблема кадров, то есть имело место отсутствие квалифицированных педагогов.

– Внимание, просим пассажиров занять свои места в ракете! До взлёта рейсовой ракеты "Земля-Марс" осталось десять минут! Просим пассажиров занять свои места!

– Успела, успела, – радостно бормотала Саша, сдавая рюкзаки в багажное отделение.

– На Марс летите? – задала ей дежурный вопрос приёмщица багажа.

– В эту дыру? – удивилась женщина. – Там же все какие-то спятившие...

Саша ничего на это не ответила, хотя вообще была очень разговорчивой и могла болтать хоть два часа подряд. Про Фобос она слышала много самых разных нелепиц, но особенно ей импонировало то, что там было всего несколько тысяч населения, а именно к провинциальному спокойствию она в последнее время и тянулась, устав от московской суеты и назойливых реклам. Поэтому, когда из Министерства Образования в их школу пришло сообщение о вакантном месте учителя рисования на Фобосе, Саша уцепилась за эту возможность с радостью утопающего, хватающегося за спасательный круг.

Ракета была полупустой – из сорока имеющихся мест было занято максимум двадцать. Улыбающаяся стюардесса проводила Сашу к креслу под номером "23", пожелала счастливого полёта и, покачивая бёдрами, удалилась.

– Здравствуйте, я ваша попутчица! – тут же обратилась Саша к своему соседу – мрачному мужчине, читающему "Таймс". – Не хотите местами поменяться, а? Мне так нравится на космос смотреть! Меня зовут Саша, а вас?

Окинув её пренебрежительным взглядом, мужчина снова уткнулся в газету. Ничуть на него не обидевшись (мужчины – странные существа, поэтому с них взятки гладки; просто к каждому нужно найти особый подход), Саша достала из сумочки электронный мольберт и быстренько набросала портрет своего соседа, после чего, улыбаясь, протянула его ему. Мрачно обозрев своё шаржевое изображение, мужчина снова отвернулся.

И вот наконец объявили о взлёте. Плавно и бесшумно ракета взмыла вверх... Вертя шеей, будто страус, Саша пыталась разглядеть в иллюминатор хоть что-нибудь, но мрачный мужчина сидел так, что загораживал своим нескладным телом весь обзор. Девушка хотела снова заговорить с ним, но внезапно передумала, потеряв к соседу последние остатки симпатии.

Спрятав мольберт, она достала статью о Фобосе, напечатанную в "Аргументах и Фактах", и в очередной раз её перечитала. Этот спутник уже заранее стал ей домом; Саша чувствовала, что она летит не в гости, не на временное проживание, а именно домой. Терраформирование Фобоса завершилось ещё полтора века назад, в 2067-ом году, и первоначально на спутнике жили одни только учёные. Однако год бежал за годом, и вскоре Фобос превратился именно в планету-спутник (по аналогии с городом-спутником), и перестал быть закрытым для обычных граждан. Селились на нём почему-то преимущественно люди с нетрадиционным мышлением – наверное, у Фобоса была такая аура, что только такие личности туда и тянулись. Земляне, желающие "высокого", голливудского образа жизни, предпочитали селиться на Марсе; те, кто мечтал о образованном интеллектуальном окружении – отправлялись на Луну, где располагалось теперь большинство высших учебных заведений и куча всяких театров, библиотек и так далее. А на Фобосе, как говорили некоторые, проживали одни шизофреники и учёные. Впрочем, это мнение принадлежит людям, чьё мышление основано на обывательских догмах и традициях, поэтому к нему можно особенно не прислушиваться в связи с его необъективностью. Сашу же всегда привлекали чудаки – может быть, потому, что и она сама была немного не от мира сего. И, наверное, именно по этой причине она заранее настроилась на то, что летит не куда-либо, а домой, возвращаясь туда после долгого отсутствия.

Объявили Луну. Мрачный мужчина встал и быстро вышел. Пассажиров заметно прибавилось – с Луны на Марс люди летали значительно чаще, чем с Земли – ещё куда-нибудь. После быстрой смены экипажа (оргонные двигатели требовали много энергии, зато скорость космических перелётов была очень быстрой), ракета снова взлетела. И полетела дальше. Следующей остановкой был Фобос. Ещё час, подумала Саша, и я дома.

Терраформированный, одомашненный Фобос... Как прекрасен ты на закате, а ещё более прекрасен ты на восходе... Впрочем, ты прекрасен всегда, а восход и закат – это твоя одежда, лишь дополнительно украшающая твою сущность, но ни в коем случае не подменяющая её. Не закат и восход красят Фобос, а Фобос самим фактом своего существования придаёт смысл восходу и закату, во как! При терраформировании у тебя откорректировали не только атмосферные слои и флору-фауну, но и значительно изменили орбиту и силу тяжести, так что сутки на тебе длятся теперь почти столько же, сколько и земные, а именно двадцать два часа. Главный и единственный город на планете (да-да, пятьдесят лет назад Фобосу действительно был присвоен статус автономной планеты, хотя чисто физически он и оставался спутником Марса) располагается на "тыльном" полушарии, так что сам Марс фобосяне могут видеть только по головизору. Кстати, о терраформировании. Все мы уже знаем, что на Фобосе много кратеров, больших и малых. Почти все они теперь заполнены водой, в них можно купаться и ловить рыбу.

Ракета подлетела к Фобосу и на него села. Местный космопорт был маленьким, как железнодорожный вокзал на деревенской станции где-нибудь в сибирской глуши. Сойдя с трапа, Саша помахала взлетающей ракете рукой и направилась к двери таможни, из которой с интересом выглядывали две мужских морды. Улыбаясь, Саша шла прямо на них.

Помимо мужчин, в таможне обнаружилась так же и женщина лет тридцати пяти.

– Ну и чего ты прилетела-то сюда? – довольно грубо поинтересовался один из мужчин, имеющий наголо бритую голову.

– Эмигранты сраные, – проворчал мужик, изучая её документы. – На Земле, что ли, работы не хватает? У нас безработица, а вы тут летаете... – он гневно задвигал ноздрями, широкими, как у парнокопытного животного.

– Не обращай на него внимания, – доброжелательно сказала женщина. – Это Ожанук, он у нас член Братства Фобоса. Землян за людей не считают, ну и всё такое.

– Ты ничего не понимаешь! – взвился мужчина. – Ты всё как всегда извратила!

– На работу, говоришь, пригласили? – уточнил второй таможенник.

– Вот ещё будут всякие инопланетники учить наших детей... – не унимался Ожанук.

– А что вы имеете против землян? – не выдержала Саша. – Вы же сами землянин.

Таможенник аж покраснел от ярости, а его коллеги захихикали.

– Я! Родился!! Здесь!!! – гневно выкрикнул Ожанук. – ЗДЕСЬ!!!! – казалось, он вот-вот разрыдается. – Я НЕ ВОНЮЧИЙ ЗЕМЛЯНИН!!!!!

– Учитель – это хорошо, – сказала женщина. – Школа у нас одна, но учителей мало. У меня брат там учился. А наши местные философы, которые могли бы там преподавать, работать отказываются.

– У вас много философов? – с любопытством спросила Саша.

– Шизики это, а не философы, – проворчал успокоившийся Ожанук.

– У меня вот брат младший в философы подался, – женщина вздохнула. – Был парень как парень, а теперь возле этого памятника сидит и проповедовать мне пытается... Младше меня чуть ли не в два раза, а жизни учит...

В это время второй таможенник быстро – словно от скорости ударов зависела его дальнейшая жизнь – ставил на документах Саши какие-то штампы.

– Потом пойдёте в школу, – сказал он наконец, – и там вам дадут жильё и всё остальное. С жильём у нас особых проблем нет. Да и с работой тоже на самом деле.

– КАК ЭТО НЕТ ПРОБЛЕМ С РАБОТОЙ?! – взревел Ожанук, вскакивая. Казалось, он взывал к некой высшей справедливости. – У меня жена окончила курсы по вождению трамвая, а в итоге трамвай водит какая-то землянка! Это дискриминация! У меня жена теперь без работы! Это несправедливо! Мы вам ещё покажем, геефилы!

– Твоя жена, – сказал второй таможенник, – врезалась бы в первый столб.

– Не обращай на них внимания! – таможенная женщина ласково улыбнулась Саше. – А сейчас вам нужно будет выбрать себе новое имя.

О фобосянском обычае менять имя Саша уже слышала. Прилетая сюда, человек как бы начинал жизнь заново, с чистого листа. Второй таможенник услужливо протянул девушке какой-то листок.

– На всякий случай мы тут сами придумываем имена, если у кого-то нет на примете ничего подходящего, – сказал он. – Можете выбирать или модифицировать любое, авторские права как таковые на них отсутствуют. Потом мы вам выдадим документы на новое имя – ваши штрих-коды у нас не действительны.

Несколько имён на листе было зачёркнуто – очевидно, кто-то их уже выбрал. Итак, Саша принялась внимательно читать.

"Ахыл Прумак, Гусил Бытюж, Ужранал Би-би, Лимый Яквалаб"...

– Какие странные имена! – воскликнула она и продолжила чтение.

"Асюнан Дов, Четэд Казаш, Колаб Дватэ-младший, Пулуш Мамуш, Милл Ецор, Балани Чикалом, Принилла Прей, Сюзи Стейнбек..."

– Какие странные имена! – воскликнула девушка ещё раз, а таможенники внимательно за ней следили. На их лицах отражалась гордость за свою богатую фантазию; Ожанук уже держал наготове ещё пачку листочков с именами – на тот случай, если девушке ничего не подойдёт.

– Если не можете ничего подобрать – не отчаивайтесь, – сказала женщина. – Выбирайте тщательно, и вы сами почувствуете, когда какое-то имя вам подойдёт. Это как... ну, я не знаю... Это чувствовать надо, понимаете?

– Понимаю, – кивнула Саша, продолжая читать дальше.

– Кстати, меня зовут Яла, – сказала женщина. – Ожанука ты уже знаешь, а вот этот молодой человек – Сопай.

– И как вы такие имена придумываете? – удивилась Саша, готовясь скоро перестать быть Сашей.

– У нас тут времени свободного дофига, вот и придумываем, – признался наконец Сопай. – Туристов мало, на постоянное жительство редко кто прилетает, делать толком нечего...

Саша кивнула и продолжила чтение. Второй листок, третий, четвёртый... а ни одно имя её так и не зацепило. Были, конечно, интересные красивые имена, но всё это было не то. Девушка поняла, что хотела сказать ей Яла, и ожидала рано или поздно встретить в списках такое имя, которое ей бы больше всего подходило. Прошёл час, два. Таможенники тоже включились в игру, и наперебой выкрикивали разные имена, надеясь помочь Саше самоидентифицироваться. Ожанук с ручкой и листочком засел где-то в углу и лихорадочно составлял новые списки, а потом подбегал к остальным и их вслух зачитывал. Все раскраснелись, охваченные азартом. И вот наконец Саша, просматривая один замызганный листочек, почувствовала, как внутри у неё всё сжалось и похолодело...

– Вот! – прошептала она. – Перегрусть Кудан!

– Это я, я придумал! – радостно закричал Ожанук. – Три года уже этому имени! Это моё самое лучшее имя!

– Ну что ж, – сказал Сопай, – щас мы тебя тогда сфотаем и получишь паспорт.

Он быстро проделал всё необходимое и торжественно протянул девушке новый паспорт.

Таможенники зааплодировали. У "новорожденной" даже выступили слёзы на глазах от радости. Яла достала из холодильника торт, а Сопай заварил свежий чай. Перегрусть по-прежнему продолжала с умилением рассматривать паспорт – уж очень необычной казалась ей древняя концепция бумажного удостоверения личности.

– Расскажи, что там за жизнь сейчас, на Земле? – с ностальгией спросила Яла.

– Ужасная там жизнь! – вырвалось у Перегрусти. – Ужасная, ужасная, ужасная! Ой, я так рада, что к вам прилетела!

– Смотри, Ожанук, не все земляне такие уроды, как утверждаете вы! – назидательно сказала Яла.

– Бывают, значит, приятные исключения, – проворчал бритый таможенник.

– Все города перенаселены, – продолжала напускать ужасы Перегрусть. – На улицу выйти опасно из-за бандитов всяких. Молодёжь жуткая! Представляете, у нас в Москве сейчас инвалидов и пенсионеров модно избивать! Вчетвером набросятся на какую-нибудь бабушку – и пинают её, представляете!

– Ну, должны же у них быть какие-то мотивы... – задумчиво произнёс Ожанук.

– Да какие там мотивы! Ублюдки они просто. По всей Земле так. Если ты избил инвалида или старика – тебя все ребята уважают.

– Должны же быть мотивы... Ведь не может же быть, чтобы даже мотива не было... – продолжал бормотать Ожанук себе под нос. На его взгляд, любое действие должно было быть мотивировано.

Ещё минут двадцать Перегрусть рассказывала фобосянским таможенникам про Землю, и в итоге те пришли к выводу, что им очень повезло, что они на ней не живут. На Фобосе же, как выяснилось, преступности вообще не было, и в полиции, как таковой, особой нужды никогда не возникало, но поскольку существование практически всех местных организаций финансировало ЗРУ, полицейский участок в городе наличествовал, пускай сами полицейские откровенно бездельничали. Впрочем, иногда возникали какие-то ситуации, которые требовали их вмешательства: нервный муж ударил жену или во дворе школы подрались подростки, но в общем и целом местным полицейским жилось спокойно. "А хоть смертность-то у вас есть или вы бессмертны?" – с юмором спросила Перегрусть, и все долго смеялись над этой шуткой... А маленький процент преступности объяснялся прежде всего двумя факторами: тем, что алкоголь на Фобосе был запрещён и тем, что откровенно криминальные элементы на эту маленькую планетку попасть не стремились.

Потом Яла вкратце обрисовала Перегрусти, как добраться до школы, и, тепло попрощавшись со всеми, девушка покинула гостеприимную таможню. Ах да, она же ещё всех таможенников нарисовала, и те, будучи вне себя от восторга, повесили свои портреты прямо в офисе.

Итак, ей было сказано пройти немного налево и там ждать трамвая, который в их городе был единственным и петлял по всем улицам словно мышка по лабиринту. Пройдя сквозь небольшой уютный космопорт, девушка очутилась на улице, впервые увидев перед собой фобосянский город как он есть. Дома тут были максимум трёхэтажные, а посреди дороги действительно бежала трамвайная линия. Перегрусть пошла влево, как её и учили.

Народу на улице было немного. Видно, местные жители в районе космопорта появлялись нечасто – им просто нечего было тут делать. Перегрусть, сгибаясь под тяжестью сумок, потащилась влево, стараясь держаться параллельно рельсам. На одном из домов было написано крупными буквами: "СПИНЕЛЛА – ЗАРОДЫШ!"

"Вот я и на Фобосе", – думала Перегрусть Кудан.

Послышался стук колёс приближающегося трамвая.

Доктор Тропейник работал круглосуточно. Это не означает, что он совсем не спал, просто он в любое время дня и ночи откликался на призыв оказать кому-либо квалифицированную медицинскую помощь. Даже если он спал – он тут же вставал и на своём велосипеде быстро мчался по вызову.

Тропейник был высок, строен и ладно скроен. Короткие с сединой волосы и лихо закрученные усы красного цвета придавали его величавой голове дополнительную изысканность, и, надо сказать, доктор пользовался бешеной популярностью у представительниц женского пола, а так же у педерастов. На лице доктора всё время сияла ослепительная улыбка, и даже во сне он улыбался. Это был настоящий оптимист и подлинный альтруист, ни разу в жизни не нарушивший клятву Гиппократа. За лечение он денег не брал, потому что в них не нуждался. В прошлом году доктор написал большую статью о подлинных причинах импотенции, за которую ему дали медаль за научное открытие. Подлинные же причины мужского полового бессилия заключались в том (по словам доктора Тропейника), что у несчастного смещались чакры, и свадхистхана, ответственная за половую энергию, у него куда-то сдвигалась, либо наслаиваясь на другую чакру, либо занимая любое незанятое ранее место. Поэтому, если человек и хотел, у него всё равно ничего не получалось, ведь гениталии у него теперь были как бы пустыми, без энергетического наполнителя. Эта короткая гениальная статья подтолкнула учёных в новом направлении и лекарство от импотенции было наконец изготовлено – дешёвый энергетический биочип, снова притягивающий сбежавшую чакру на место. За каждую проданную единицу товара доктор ежемесячно получал два процента от фирм-изготовителей, так что он мог себе позволить быть альтруистом.

Широко улыбаясь, Тропейник направился к двери с мусорным ведром в руке. Проживал он в трёхэтажном доме на втором этаже, а комнаты у него насчитывалось три. В одной из них была операционная, а другими являлись, соответственно, зал и спальня.

– Здравствуйте, дядя доктор! – с третьего этажа на перилах скатился пятилетний шалопай Гузя. Что-то затрещало – это штаны мальчика зацепились за гвоздь и порвались. Тропейник тут же сбегал домой за молотком и вбил нехороший гвоздь поглубже, а рыдающего мальчика угостил леденцом с успокоительным и продолжил своё шествие, имевшее конечной целью выбрасывание мусора.

– Добрый вечер, девушки! – радостно выкрикнул Тропейник.

– Благослови Вас Господь, доктор! – защебетали те.

Во дворе каждого дома был врыт в землю утилизатор мусора, полтора метра диаметром. Для того, чтобы туда случайно не попали детишки, он был упакован в специальную конструкцию, что делало его похожим на древний земной колодец с высоким срубом. Фобосянские утилизаторы были экологически грязными приборами – они просто-напросто перебрасывали весь свой мусор в соседние галактики, а не полностью его дезинтегрировали, поскольку процесс полного уничтожения молекул был очень дорогостоящим. В какую именно галактику попадал мусор – никто понятия не имел. Это была экологически очень грязная машина, но все учёные надеялись, что отбросы попадают куда-нибудь в открытый космос, а не на планету. Однако, они ошибались. Человеческий мусор сыпался на центральный город одной из планет одной далёкой галактики, и несчастные инопланетяне, не в силах справиться с проблемой, вынуждены были переселяться на спутники, заново обустраивая себе жизнь.

Когда доктор шёл к подъезду, рядом с бабушками уже стояла какая-то невысокая девушка с сумками, которую он никогда раньше не видел. Тропейник заинтересованно ускорил шаг – женщин он любил...

Жители Фобоса оказались очень отзывчивыми, и с каждой секундой эта планетка нравилась Перегрусти всё больше. Пока она ехала в трамвае от таможни до школы, молодая водительница этого транспортного средства успела рассказать ей понемножку обо всём: и о школе, и о себе, и о музыкальной группе, в которой она принимала участие, и о пляже на Большом Кратере, и даже о том, что здесь ведутся секретные работы ЗРУ по разработкам какого-то оружия. Девушка, которую звали Укачала, была до пояса обнажённой и в потёртых джинсовых шортах. Её правое предплечье сплошь покрывали какие-то экзотическо-эзотерические татуировки. Трамвай она водила лихо и профессионально.

Пока они разговаривали, Перегрусть одновременно старалась постичь Фобос визуально. Кроме трамвая и велосипедов, никакого транспорта девушка больше не заметила, хотя где-то над домами однажды пронеслось нечто, похожее на дельтаплан. Самый высокий дом был четырёхэтажным (весь первый этаж занимала столовая), улочки были узкими, а люди, бродящие по ним, в большинстве своём самыми обычными. Иногда Укачала махала кому-нибудь рукою или же сигналила.

Возле двухэтажной школы располагалась спортивная площадка, где двое фобосянских пацанов гоняли в футбол. Занятия уже закончились, школа была пустой, но в учительской обнаружились два человека, один из которых оказался директором, а второй – преподавателем трудов. Первый был сухопарым и умнолицым, а второй – обращённым комодским вараном, втиснутым в рабочий комбинезон с прилипшей к нему деревянной стружкой. Ввиду того, что ноги его были удлинены, дабы ему было удобнее передвигаться, рост этого сгорбившегося представителя animal sapiens достигал трёх метров, однако устрашающего впечатления преподаватель трудов не производил – за счёт исключительно добродушной физиономии.

Квартирный вопрос решился очень быстро. На перенаселённой Земле обычный человек мог получить квартиру, лишь выиграв в жестокой эстафете, проводимой ежеквартально разными строительными компаниями. На Фобосе же с этим было куда проще: если ты хотел получить жильё – тебе его давали, причём, бесплатно. Одно время народу здесь жило больше, но потом все разлетелись кто куда, так как сочли маленький спутник Марса слишком провинциальным и скучным для себя. Истинным же фобосянинам это было только на руку, потому что все эти люди лишь отравляли дух Фобоса. Большинство коммунальных и прочих услуг здесь были бесплатными, поскольку субсидий ЗРУ хватало не только на поддержку секретной лаборатории, но и ещё на кучу всего.

На работу Перегрусти следовало выйти завтра же, причём, ей надлежало не только преподавать рисование во всех классах, но и стать классным руководителем. Трудности девушку не пугали – наоборот, она прямо-таки рвалась к работе! Ключ от новой квартиры Перегрусть должна была получить у коменданта дома – некоего дока Тропейника.

Прошло три месяца. На Фобосе наступила осень. Философы, давно уже сменившие место тусовки с памятника на школьный двор, надели плащи и сапоги. Все угрозы директора не увенчались ничем – мыслители упёрлись как ослы и никуда уходить не хотели. Единственное, в чём они пошли навстречу директору – это в том, что согласились во время торжественных церемоний, проводимых на улице, удаляться за школу.

Миграция философов имела под собой веские фантасмагорические основания. Всё дело было в Перегрусти. Двенадцать мыслителей из тридцати трёх неожиданно для себя поняли, что влюбились в неё, но поскольку их идеология отрицала любовь, они старательно делали вид, что ничего подобного с ними не происходит, и вследствие этого все действия мыслителей со стороны гляделись весьма странно. Началось всё с того, что Перегрусть, преклоняющаяся перед мужской мудростью и наслышанная о местном братстве философов, решила пойти к памятнику и с ними со всеми познакомиться. Три дня она уже отработала, ученики и коллеги приняли её очень хорошо, и девушка была более чем просто счастлива. По вечерам её регулярно навещал доктор Тропейник, пытающийся склонить новую соседку к интиму, но Перегрусть, хоть доктор ей и понравился, позволила ему лишь пару раз сделать ей куннилингус и два раза поцеловать в щёчку. Каждый день он дарил ей цветы и предлагал выйти за него замуж, и девушка обещала подумать. Но вообще он был мужчиной не её типа, хотя и нравился ей как человек.

Впервые увидев столько много умных мужчин сразу, Перегрусть ощутила сладкий холодок внизу живота. Один философ лежал в бочке, словно Диоген или улитка, а остальные сидели, стояли и ходили возле памятника. Улыбаясь, Перегрусть подошла к одной из групп беседующих людей и стала внимательно их слушать, слегка наклонив голову. Говорили они о смысле жизни, а Перегрусть стояла рядом и улыбалась.

Философы растерялись. Такого глупого вопроса им ещё никто и никогда не задавал. Только теперь они соизволили обратить внимание на Перегрусть.

– Ты о чём? – спросил наконец Иосиф Кандилат, презрительно кривя губы. Он был среднего роста и лицом походил на рабочую часть рубанка.

– Ну, все эти поиски смысла жизни! – девушка так обескураживающе улыбалась им, что философы почувствовали себя не в своей тарелке, хотя находились они именно в ней.

Мужчины затолкались, забубнили, и вперёд вышел Момз. Был он огромного роста, а лицо у него было добродушным и мудрым и походило на кочан капусты

– Но зачем вы себя ищете, если вы – ВОТ ОНИ! – улыбнулась Перегрусть. – Как же вы себя умудрились потерять-то, если вы ЗДЕСЬ?

Некоторые мужчины начали удивлённо себя ощупывать, как будто и правда раньше не знали, что они находятся именно здесь и поэтому всё время упорно искали себя где-то ещё. Маленький Кугрыт, гладя себя по щекам, бормотал: "Я нашёл себя, нашёл себя!", а из глаз его текли слёзы радости. Всю свою жизнь этот человечек ощущал себя незаконченным предложением, но теперь вдруг увидел за собой жирную и конкретную точку. Он был первым, чьё гордое сердце вспыхнуло от любви к Перегрусти и чей мужской шовинизм сгорел в этом очистительном огне, и духовно обновлённый Кугрыт, радостно щерясь, побрёл куда-то вдоль улицы, вздымая руки к небу, чтобы всем рассказать о своём прозрении. Ушёл он, вероятно, далеко, потому что с того дня его больше никто и никогда не видел. Другие философы, сражённые мудростью незнакомки, молчали, обдумывая услышанное, а к ним медленно стекались остальные мыслители, включая Цирку, которая почувствовала укол ревности, поскольку считала, что все эти мужчины принадлежат только ей.

– Мне про вас уже много рассказывали, и вот я решила с вами познакомиться! – в кольце мужчин Перегрусть стояла как распускающаяся роза среди кучи отбросов.

– Но кто вы такая?! – воскликнули трое философов хором.

– Я – новая учительница рисования в местной школе. На днях только прилетела. А вы и правда все философы?

Мужчины важно закивали. Цирка выглядывала из-за их спин, мрачная как человек, потерявший всю свою родню в результате несчастного случая. Они быстренько все перезнакомились, и радостная Перегрусть, обожавшая новые знакомства, предложила их всех нарисовать. Четырнадцать человек позировать почему-то отказались, восемь согласились, а остальные сейчас у маринера не присутствовали. Цирка была среди отказавшихся.

Присев на бочку, Перегрусть достала мольберт. Мужчины построились в два ряда и стали позировать. Словно культуристы, при аналогичной процедуре напрягающие все свои мышцы, философы выпячивали губы и морщили лбы, демонстрируя напряжённейшую работу мысли, а весь первый (нижний) ряд дружно принял позу роденовского "Мыслителя". Через плечо Перегрусти с любопытством заглядывали те, кто позировать отказался. Высунув язычок, девушка старательно водила по мольберту светокистью.

Наконец портрет был готов. Он был выполнен в слегка юмористической манере (таков был творческий стиль Перегрусти), и в то же время все философы были легко узнаваемы. Особенно удался девушке сутулый Фаланга. Завывая от восторга, мужчины тут же снарядили его в ближайшую копировальную мастерскую, и вскоре он вернулся с двадцати шестью голокопиями картины. Вопрос: на хрена им нужно было столько копий, если на групповом портрете было изображено всего восемь философов? Ответ: для того, чтобы подарить картину знакомым.

Итак, Перегрусть купалась в лучах славы, а мужчины глядели на неё влюблёнными взглядами, ибо она напрочь сразила их своим умом, а ведь они всегда относились к женщинам свысока.

– Приходите к нам ещё! – выкрикнул четырнадцатилетний Емон, который тоже был философского склада ума. – Мы тут каждый день бываем! С двух дня до десяти вечера! Меня зовут Емон!

В это время внимание всех привлёк высокий гуманоид серого цвета, быстро шагавший по противоположной стороне улицы. Завидев его, философы набычились.

– Это кто?! – воскликнула Перегрусть ошеломлённо.

– Это Бог, – скривившись, произнёс Иосиф Кандилат и вдруг заорал на всю улицу: – СОЛИПСИСТ ЕБУЧИЙ!!!

– Бог? – удивилась девушка. – Но ведь это же инопланетянин какой-то, да? Я в них не слишком разбираюсь...

Следует отметить, что в ту пору, когда происходили описываемые здесь события, Земная Конфедерация уже вступила в контакты с тремя инопланетными расами, а вернее, те сами вступили в контакт с людьми, когда сочли это нужным. Никаких войн они вести с человечеством не собирались, им это было совершенно ни к чему. Две первых расы вели с Солнечной Системой торговлю и прочий бизнес (одни из них были похожи на полутораметровые тюбики зубной пасты, другие выглядели как двумерные плюшевые лягушки размером с автобус), а представители же третьей, называющие себя не иначе как Богами, пытались помочь человечеству превратиться из жёлудя в дуб путём различных лекций и йогических практик. В основном они предпочитали селиться на Марсе и Луне, поскольку земляне их не на шутку возненавидели и около сорока Богов уже убили. На Фобосе проживал только один представитель этой "высшей расы", которого почти все фобосяне так и называли – Богом, а некоторые философы – "солипсистом ебучим", потому что своими эгоистическими установками он здорово мешал их мировоззренческим теориям. Однако сам Бог на них нисколько не обижался, ибо был он добродушным и всех любил и уважал, независимо от их цвета кожи и социального сословия. Существовал даже специальный буклетик типа "Ответы на часто задаваемые вопросы про расу Богов", распространяемый "Церковью Истинного Бога". Он будет опубликован как-нибудь позже и где-нибудь ниже. А может, и не будет, если сочинять его неохота станет...

Так это началось: любовь стеснительных интровертных мужчин к экстравертированной женщине с каждый днём приобретала всё более абсурдные черты. Поскольку все трое лидеров их философской тусовки (а именно Нуль-Ретанда, Саквабола и Курме-Куз) оказались в числе влюблённых, получилось так, что постепенно все начали собираться не у памятника, а у школы, где работала Перегрусть, и за ними, естественно, потянулись все остальные: как влюблённые, так и безразличные. Даже Махвум вынужден был перекатить свою бочку на школьный двор, дабы не лежать возле маринера в гордом одиночестве. И несмотря на всё это, до сих пор ни один из влюблённых в Перегрусть философов не признался ей в своих чувствах, а она... она тоже не замечала их влюблённости, а просто считала их всех своими хорошими друзьями, хотя иногда по ней и пробегали ассоциации с Белоснежкой и семью гномами или царевной и семью богатырями. О, кстати, всё время забываю куда-нибудь вставить: все обитатели Солнечной системы, представляющие разные национальности, давно уже разговаривали на едином эсперанто, который вживлялся в них на генетическом уровне благодаря нанотехнологиям. Но это касалось именно тех случаев, когда разговаривать между собой приходилось представителям разных наций. То есть всё было примерно так: если общались два немца, то они общались, естественно, на немецком, а если немец и русский, то на эсперанто, причём их настоящая речь оставалась висеть на заднем фоне, а на переднем шёл перевод, как при древних методах кинодубляжа. Для того, чтобы заглушить фоновые голоса, использовались всеразличные патчи и дополнительные нанопрограммы. Хм, а какой же язык тогда использовался для письма? Скорее всего, у каждой нации свой, но опять-таки при помощи каких-то встраиваемых в глаза и голову ретрансляторов осуществлялся мгновенный перевод. Да, пусть будет так.

С течением времени Перегрусть становилась всё более активной и деятельной в жизни школы и города, и в итоге её рейтинг с каждым днём повышался. Все её знали и любили и стремились всячески ей помочь, потому что она была доброй и отзывчивой.

Однажды Перегрусть пошла в книжный магазин, чтобы купить себе какую-нибудь лёгкую для чтения книжку. Она уже давно ничего не читала, кроме каких-то учебных пособий и так далее, и теперь мечтала о женском романе про суперлюбовников и суперлюбовниц. Бродя вдоль полок с картриджами, она обратила внимание на молодого человека с линкольновской бородкой, внимательно изучающего продукцию, выставленную на продажу в разделе "Философия".

Будучи очень открытой и прямолинейной, заинтересованная Перегрусть встала рядом с ним и начала внимательно за ним следить. Она не понимала, что такой подход может кого-то смутить и что для кого-то он может выглядеть даже неприлично. Итак, девушка стояла и, улыбаясь, смотрела на незнакомого ей молодого человека, рассматривающего философские картриджи. За все четыре месяца своей жизни на Фобосе она его ещё ни разу не видела (у нее была очень хорошая зрительная память, причём, фирменная "Verbatim Bio-Electrods", а не китайская), хотя считала, что знает всех философов.

– Простите, – не выдержала наконец она и потеребила молодого человека за рукав его футболки с изображением какого-то мудрого мужчины, – вы философ?

Едзкюль с недоумением глядел на незнакомую ему девушку, так навязчиво предлагающую общение. Была она невысокой и спортивного типа, а глаза имела честно-серые и широко распахнутые.

– Да, я философ! – с некоторым вызовом в голосе, ответил Едзикюль, гордо задирая подбородок и выпячивая губы.

– А почему я вас раньше не видела? – удивилась девушка.

– Ну возле нашей школы. Я там работаю. И у нас во дворе собираются философы, которые раньше собирались у маринера.

– А, эти... – презрительно скривился Едзикюль. – Какие они, на хрен, философы...

– Вы хотите сказать, что они не философы? – удивилась Перегрусть.

– Послушайте, не мешайте мне выбирать книги!

Перегрусть обиженно надулась, но с места не сошла, продолжая внимательно следить за Едзикюлем, нервно роющемся в картриджах. Ей было интересно, какую же книгу он купит. Теперь она рассматривала его как идеологического противника, которого нужно было раскусить и понять, чтобы в результате победить.

– Послушайте! – не выдержал наконец Едзикюль. – Вы мне мешаете! Я же ясно сказал – дайте мне спокойно посмотреть книги! Чего вы за мной следите?

Три раза хлопнув веками, Перегрусть вдруг расплакалась. Она не любила, когда на неё повышали голос и ругали. Несколько сконфуженный Едзикюль стоял, не зная, что ему делать. Ему вовсе не хотелось расстраивать эту учительницу ("она сказала, что работает в школе"), а теперь она плакала, а он понятия не имел, как её утешить.

– Да ладно вам! – пробормотал он секунд через двадцать. – Господи, женщина, чего вы ревёте?

На звуки рыданий примчались взволнованные работники магазина: мужчина и девушка.

– Я стоял, выбирал книги, – начал объяснять Едзикюль. – Подходит она. И начинает на меня смотреть. Я её спрашиваю: "Ну чё вы смотрите?", а она в слёзы. Идиотизм какой-то.

– Перегрусть, не плачь! – девушка-продавщица обняла Перегрусть за плечи и злобно зыркнула на Едзикюля. – Не обращай на этого придурка внимания, он со всеми людьми себя так ведёт, а особенно с женщинами.

Удивлённый такой репутацией, Едзикюль даже не нашёл, что ответить.

– Ты зачем нашу Перегрусть обидел, козёл? – тихо спросил у него мужик. Едзикюль был глубоко шокирован такой реакцией, ибо этот сотрудник магазина всегда казался ему вежливым интеллигентным человеком. – Ты чё, деловой тут самый, да? Хочешь с Луны книги заказывать? А?

– Да ладно вы! – испуганно воскликнул Едзикюль. – Блин, ну я извиняюсь, хорошо!

– Он извиняется, извиняется! – забормотала девушка, успокаивающе поглаживая Перегрусть по голове. – Не обижайся на него, он просто полный придурок!

– Да вы офигели!!! – закричал Едзикюль. – Сами вы придурки!!! Пошли вы все к чёрту!!! – и он направился к выходу.

– И больше здесь не появляйся, мудло! – крикнул ему вслед мужик.

Немного информации частного характера: когда Едзикюль жил на Луне, однажды ему было пятнадцать лет. Уже и тогда он проявлял интерес к познанию себя, но в те годы ещё не слишком сильный, а из книг предпочитал художественную литературу в духе Жюля Верна и Головачёва, которых читал запоем. В основном же, его, как и всех сверстников, в то время интересовали прежде всего развлечения и вопросы пола, и вот однажды он познакомился с селениткой, которой было шестнадцать, и она любила танцевать. Как и многие влюблённые, Едзикюль свою девушку боготворил и считал, что она не способна ни на что плохое и что она даже в туалет не ходит (ему трудно было представить, что эта девушка способна на такую грязь, как выделение из себя продуктов метаболизма), причём он искренне в это верил и даже с пеной на губах доказывал то же самое своим друзьям, которые, естественно, над ним смеялись, а он ещё больше распалялся. Будучи прирождённым невротиком, Едзикюль остро чувствовал свою избранность и не мог признаться даже самому себе, что его возлюбленная такой же человек, как и все. Если он сам особенный, то и Она у него должна быть особенной. Любил Едзикюль свою девушку всего три месяца, и был убеждён в том, что у неё нет кишечника, столь же фанатично, как и сектант убеждён в святости и непогрешимости своего лже-гуру. Наличие у неё половых органов Едзикюль не отрицал, поскольку имел свойство неоднократно использовать их по прямому назначению, однако в мочевой пузырь и соответствующее отверстие не верил. Но однажды произошло непоправимое – Едзикюль случайным образом узнал всю правду! После этого он больше не вступал в отношения с женщинами и старался общаться с ними как можно реже, ибо осознавать их приземлённость ему было очень неприятно. Именно тогда у Едзикюля и возникла привычка презрительно кривить губы, подтягивая их немного кверху и слегка выпячивая.

Прошло ещё два месяца. На Фобосе наступила зима. Зима на Фобосе холодная, несмотря на все усилия терраформаторов. Философы надели шапки, шубы и лыжи, остальные люди тоже. Повсюду лежали сугробы и стояли снеговики.

Быстро орудуя лыжными палками, Перегрусть ехала на работу. На зимнее время философы попрятались по домам и возле школы не тусовались. Доктор Тропейник по-прежнему изредка ублажал девушку орально, а на большее она не соглашалась, хотя девственницей и не была. Просто с некоторой старомодностью во взглядах она считала, что должна вступать в интимную близость только с любимым человеком, а доктора, как уже говорилось, она просто уважала, но не любила. Таким образом, в генитально-генитальный контакт она до сих пор ни с кем на Фобосе не вступала. Доктор Тропейник не раз показывал ей стриптиз, надеясь расшевелить в ней либидо, но Перегрусть лишь радостно аплодировала, но совращаться упорно не желала...

Итак, Перегрусть ехала на работу. Было полдевятого утра, солнце ещё только начинало всходить. Мимо Перегрусти прогрохотал обледеневший трамвай, из которого замотанная в несколько курток Укачала приветливо помахала ей рукою (сигнал не работал). Неожиданно из-за угла дома выскочил жуткий фобосянский кабан, весь заиндевевший и с совершенно безумным взглядом. В следующую же секунду он исчез, словно его никогда и не существовало, потому что автор вдруг передумал про него писать, так как ему неохота стало объяснять природу появления фобосянских кабанов, как таковых, на когда-то безжизненном спутнике Марса. Поэтому Перегрусть как ехала, так и ехала, и ничего интересного с нею в этот день не произошло.

Приближался Новый Год, а этот праздник на Фобосе всегда любили и уважали. Особенно ему были рады дети, и в школе полным ходом шла подготовка к новогодней ёлке. Раздобрившиеся чиновники из ЗРУ обещали прислать к концу декабря настоящую ёлку – очевидно, местные учёные настолько хорошо проводили свои секретные эксперименты, что раздобрившиеся чиновники из ЗРУ обещали прислать к концу декабря настоящую ёлку – очевидно, местные учёные настолько хорошо проводили свои секретные эксперименты, что раздобрившиеся чиновники из ЗРУ обещали прислать к концу декабря настоящую ёлку...

Дирижировала предпраздничными настроениями, конечно же, Перегрусть Кудан, а кто же ещё? Она, кстати, сменила причёску, что вызвало новую моду, и все школьницы и молодые девушки начали стричься точно так же, потому что к тому времени Перегрусть была уже чем-то вроде символа Фобоса. Движимые стремлением ей подражать, фобосяне становились ещё более добрыми и отзывчивыми, что крайне благотворно влияло на ауру планеты. Даже Цирка Ибд больше не обижалась на неё за то, что девушка "отобрала" у неё всех философов, хотя какое-то время назад она планировала страшную месть, от осуществления которой впоследствии отказалась в связи с врождённым благоразумием и правильным анализом обстоятельств. Они даже сумели подружиться, и иногда Цирка, которой было тридцать два года, приходила к Перегрусти в гости, и женщины разговаривали на самые разные темы. Остальные философы тоже изредка посещали её – иногда парами и тройками, иногда поодиночке. Никто из них так и не признался девушке в высоких чувствах, а друг друга они к ней страшно ревновали, и в результате получилось, что в своих журналах в основном публиковали теперь пространные эссе о любви, на которые неизменно следовал язвительный комментарий Зародыша – мол, настоящему философу женщины только мешают, а любовь – это разновидность шизофрении (то же самое раньше утверждали и остальные мыслители, но, познакомившись с Перегрустью, они изменили своё мнение по этому вопросу, хотя всячески притворялись, будто прежде любовь не отрицали). И зачем, спрашивается, Саквабола печатал эту хрень?! А чтобы все видели, как глуп и ограничен этот трусливый Зародыш! Причём, на своих тусовках все философы договорились, что никак не будут отвечать на зародышевские выпады, и пусть он пышет бессильной злобой – они всё равно продолжат делать вид, что его не существует. Так-то! При всём при этом мужчины и Цирка прекрасно понимали (вернее, продолжали ошибочно считать), что Зародыш – один из них... Едзикюля Гурум-Зивора они настолько сильно ни во что ни ставили, что его кандидатура ни разу не рассматривалась ими в претендентстве на "зародышество".

Ёлка прибыла на Фобос двадцать восьмого февраля вместе с улыбающейся агенткой ЗРУ, сопровождающей этот торжественный груз в качестве курьера. За её не по-женски широкой фигурой маячил, словно попугай на плече у пирата, тощий пилот-оргонавт, по виду которого было похоже, что на Фобосе он впервые. Поздравив через местное головидение всех фобосян с наступающим праздником, они свинтили назад в безвоздушное пространство, оставив после себя вышеупомянутую ёлку и самые тёплые воспоминания...

Тридцать первого декабря с самого утра в школе начались разные утренники, а на вечернюю ёлку для старшеклассников были приглашены не только наиболее уважаемые люди города (такие как владелец стереоаквариума Разут Марамот), но так же и все философы, являющиеся как бы олицетворённым символом Фобоса (в другой вселенной копии планеты и миниатюрные наборы фобосянских философов пользовались бешеной популярностью). Помимо ёлки, ЗРУ приготовило местным жителям ещё один подарок: в качестве уважаемого гостя на новогодний праздник прибыл сам капитан Джозеф МакНил, легендарный оргонавт и смелый покоритель дальнего космоса. Детишки ходили за ним табунами. Помимо своих космических подвигов, МакНил был известен в Солнечной системе и как писатель, причём за литературный вклад в спасение мира он получил уже несколько Нобелевских премий. Во всех своих романах МакНил справедливо карал злодеев и творил добро. Наиболее значимым для всей литературы в целом был признан его роман "Кровавая битва", финальный эпизод которого вы можете прочитать прямо сейчас:

"Но тут Эйсер выхватил трёхскоростной гиперстатический инфрабластер и направил его в моё лицо.

– Пришли последние секунды твоей жалкой никчёмной жизни, презренный капитан Баллард! А я, Я буду править миром! Всех женщин сгоню в резервации, а мужчин сгною в концлагерях! А те, кого не сгною, будут работать на меня на урановых рудниках и алмазных копях! Вся Солнечная система будет лежать у моих ног! А ты сдохнешь! Сдохнешь, легавая сволочь!

Я отважно молчал. Такие как я просто так не умирают, но он-то этого не знал. Наготове у меня был один древний трюк, а оружия не было, и я надеялся, что Эйсер этого трюка не знает, и так и оказалось.

– Эйсер! – воскликнул я, делая очень испуганное лицо. – Там... Стой, не двигайся! Оборачивайся медленно-медленно, если хочешь остаться в живых...

Побледнев, Эйсер начал медленно поворачивать голову. Не знаю, что он ожидал увидеть там, потому что там, конечно же, ничего не было. Осознав, что он совершил главную ошибку своей жизни, Эйсер начал было разворачиваться назад, но в этот момент я подпрыгнул и профессиональным приёмом карате ударил его одной ногой в челюсть, а второй – по руке, сжимающей трёхскоростной гиперстатический инфрабластер. Пока подлец стремительно падал на бетонную площадку автостоянки, я быстро защёлкнул на нём наручники. Мир в очередной раз был спасён.

– Никогда ты больше не будешь вредить людям, грязный преступник! – выкрикнул я.

К месту нашей последней разборки уже слетались полицейские флайеры..."

Почти все гости, школьники и учителя были в карнавальных костюмах. Перегрусть, ведущая шоу, была Снегурочкой, а преподаватель химии Топте Мапако – Дедом Клаусом. Дети в основном нарядились стандартно (в мушкетёров, зорро, принцесс, бэтмэнов), а с философами всё обстояло так: Нуль-Ретанда нарядился в Гегеля, Саквабола – в Пифагора, Махвум – в Беренгария, Иосиф Кандилат – в Аристотеля, Момз – в Бонавентуру, Емон – в Уилбера, Фаланга – в Николая Кузанского, Курме-Куз – в Тертуллиана, Цирка – в Карен Хорни, Макарат – в Голгофера, Вир-На-Мок – в Плотина, Альд – в Коперника, Решилпа Друг – в Петра Дамиани, Спинелла – в Кришнамурти, Лебуд – в Ошо, Аль Монах – в Деррида, Юход Юцук – в Ницше, Эражик – в Хабермаса, Засилий – в Руднева, а остальные не пришли.

Итак, Цирка Ибд больше не обижалась на Перегрусть Кудан, а стоя у наноплиты собирала себе ужин из набора пищевых молекул. Она только что вернулась с работы (устроилась месяц назад корректором в одну из местных газет) и если честно, никого пока не ждала, но вдруг позвонили в дверь, и женщине волей-неволей пришлось бежать к двери.

– Ничем не занята? – спросил Вир-На-Мок, а стоявший рядом с ним Иосиф Кандилат выразил тот же самый вопрос посредством мимики.

Она кивнула, и они зашли. В руке у Иосифа был зажат какой-то номер "Бюллетеня Сакваболы" – причём, кажется, новый. Пройдя на кухню, мыслители стали ждать, когда гостеприимная хозяйка их накормит.

– Этот гад Зародыш ещё одну статью написал! – Иосиф гневно потряс журналом. – Сволочь! И это ведь кто-то из наших, гад!

– Что он на этот раз пишет? – равнодушно уточнила Цирка. Несмотря на то, что она считала себя женщиной-философом, мужчины её за философа не считали, хотя и допускали, скрипя зубами, что мозги у неё работают неплохо, да и её любовь к ним действительно безгранична, хотя последнее к философии как к науке не имело никакого отношения.

Они сели на диван, а женщина была посередине. Сперва Вир-На-Мок, сидящий слева, поцеловал Цирку в левое ухо, а затем Иосиф Кандилат, сидящий справа, поцеловал её в правое ухо. Дальше – больше. Целуя женщину в уши, волосы и шею, мужчины начали гладить её колени и внутреннюю часть бёдер, забираясь всё выше и выше под халатик. Цирка начала глубоко и часто дышать, мужчины тоже. Расстегнув пуговицу халата, Иосиф впился губами в правый сосок Цирки, а Вир-На-Мок – в левый, а Цирка гладила их по головам и шептала:

– Мальчики мои... Вы у меня самые умные... Мальчики мои... Любимые...

Собственно, именно потому Цирка вначале и возненавидела Перегрусть – она считала, что раз та столь явно навязывала своё общение группе мужчин, следовательно, хотела их у неё, Цирки, отбить. И жуткие ревность и ненависть овладели ею тогда... "Но разве могу я кому-то отдать своих мужчин? – ласково думала Цирка. – Они ведь такие ранимые, хрупкие, их так легко сломать..."

Они уже сидели обнажённые, и философы целовали её в грудь и ласкали бёдра, а Цирка пыталась вручную увеличить размеры их половых органов. Бывало, после очередной статьи Зародыша, мыслители приходили к ней по десять-пятнадцать человек за вечер, и никому из них она не могла отказать, так как считала себя их матерью, а разве может мать сказать "нет" своим детям?

И вот Цирка в обнажённом виде была поставлена на диван, а философы вошли в неё спереди и сзади соответственно. Спереди был Иосиф Кандилат, который (о чём никто, кроме него не знал, а Цирка лишь смутно догадывалась) никогда в жизни не совершал половой акт per vaginam, так как считал его грязным и недостойным истинного философа; сзади – Вир-На-Мок (которому, если честно, было всё равно куда). Читателям женского пола при чтении этой сцены следует ассоциировать себя с Циркой, а с читателями же мужского пола ситуация такая: те, кто предпочитает жанровую литературу, должны ассоциировать себя с тем, кто спереди, а те, кто предпочитает литературу нежанровую, – с тем, кто сзади.

Наконец всё закончилось, и мыслители собрались было одеваться, но Цирка, по чьим щекам текли слёзы счастья, обхватила их тела и зашептала:

– Полежите со мной, не уходите... Обнимите меня... Да, вот так... Я люблю вас... Вы были сегодня такие... Я люблю вас... Вы мои милые... Любимые мои... Вы лучше всех...

Однако, не взирая на просьбы женщины, Иосиф и Вир-На-Мок отстранили её от себя и стали одеваться. Цирку это всегда обижало – закончив своё дело, мужчины почему-то стремились побыстрее свалить и вообще старались всячески отрицать своё недавнее возбуждение, как будто акт любви нужен был одной только Цирке, а уж никак не им. И в то же время ей было приятно от осознания того факта, что рано или поздно они всё равно возвращались к ней, словно корабль, после многолетнего плавания возвращающийся в родную бухту. Она была с ними уже около тринадцати лет, впервые отдавшись одному из мыслителей, будучи ещё девятнадцатилетней студенткой философского факультета, и – видит Бог – она любила их всех, всех без исключения, любила, даже несмотря на их отрицательные стороны, любила как мать любит своих сыновей, какими бы плохими они не были... Того, "первого", философа давно уже не было с ними – он постепенно окунулся в быт и забыл о поисках смысла жизни, но свой смысл жизни Цирка не позабыла...

– Так, куда сейчас двинем? – спросил Кандилат у своего друга так спокойно и буднично, как будто и не было никакого слияния трёх тел, не было ничего... На Цирку мужчины старались не смотреть, делая вид, что её вообще нет в комнате. – Слушай, а может к Альду сходим? Ему с Луны бандероль должна была прийти...

Они уже заканчивали одеваться, а Цирка же до сих пор пребывала обнажённой, мрачно подперев рукою подбородок. Опять начинал подкрадываться депрессняк. Женщина вдруг ощутила себя подстилкой, которой все только пользуются, а на душу её им глубоко, извиняюсь, насрать. Но это было лишь секундное замешательство, и скоро Цирка вновь смотрела на стоящих перед нею философов глазами любящей матери. Она была с длинными светлыми волосами, слегка круглолицая, с классической античной фигурой, средних габаритов грудью, серыми глазами, полными губами и добрым доверчивым лицом.

– Кстати, а кто такой Эпикур, всё время забываю спросить? – обратился Вир-На-Мок к Кандилату. – Я его имя часто встречаю, а кто такой – нигде не пишется.

– Долбоёб афинский какой-то, – поморщился эрудированный друг. – Ну так что, идём?

Тут позвонили в дверь. Цирка поспешно накинула халат, и всем скопом они повалили в коридор. Увидев совершенно убитого Нуль-Ретанду, все так и застыли, поскольку вид у гостя был настолько замороженный, что тот, на кого падал его печальный взгляд, и сам как бы превращался в сталагмит. Судя по всему, философ, внешне больше похожий на заблудившегося геолога, снова впал в жесточайший экзистенциальный кризис, и пребывая в этом состоянии не нашёл ничего лучше, чем заявиться в поисках успокоения к Цирке Ибд. Все тут же принялись оказывать Нуль-Ретанде знаки внимания, помогли ему разуться и даже провели в зал.

Взлохмаченные волосы мыслителя, похоже, три дня не знали расчёски, а его подбородок – бритвы. И вообще, его никто уже не видел двое суток – очевидно, именно позавчера философ и вошёл в кризисное состояние духа. Его руки дрожали, в глазах водили хоровод вселенская тоска и её клоны. Был он невысок, но выглядел достаточно крепким.

– Ну и что мне со всем этим делать?! Вот оно: вчера, сегодня, завтра! Вот, на ладонях!!!– выкрикнул мужчина. Бессвязные слова его были похожи на выбитые в драке зубы, которые ему приходилось выплёвывать, болезненно морщась. – Я говорю... Вот, вот, смотрите! Вот оно – время! – философ выгреб из кармана кучу каких-то бумажек и принялся тыкать их всем под нос. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что на его широких ладонях лежат шесть аккуратных стопок листочков, каждый из которых обвязан голубой ленточкой, на которой так же, как и на самих листочках, что-то написано. А при ещё более внимательном изучении выяснилось, что:

1) На первой ленточке начертано ВЕК, а внутри лежат сто листков, на которых написано: "00 год", "01 год"... и так до "99 год";

2) На второй ленточке начертано ГОД, а внутри лежат двенадцать листочков, на которых написаны названия месяцев;

3) На третьей ленточке начертано МЕСЯЦ, а внутри лежит тридцать один листочек, на каждом из которых написаны числа от 1 до 31;

4) На четвёртой ленточке (эта пачка была самой замызганной) начертано СУТКИ, а внутри лежат двадцать четыре листочка, на которых написаны часы от 00:00 до 23:00;

5) На пятой ленточке начертано НЕДЕЛЯ, а внутри лежит семь листочков, на которых написаны названия дней недели;

6) На шестой ленточке начертано ЧАС, а внутри лежат шестьдесят листочков, на которых написаны секунды от 01 до 60.

– Всё это – ааа! – Нуль-Ретанда горестно махнул рукой и вновь спрятал все свои листочки в карман. – Как жить дальше, я вас спрашиваю! Что делать?! Да я ему больше и руки не подам!

Из последней фразы стало ясно, что в пучину кризиса Нуль-Ретанду толкнуло общение с кем-то из друзей, а скорее всего с Махвумом, с которым они то были не-разлей-вода, то готовы были друг другу горло перегрызть из-за какой-нибудь мелочи. Судя по хаотичности сознания Нуль-Ретанды шторм в его мозгах разыгрался нешуточный.

– Вот, держите, держите! – философ снова извлёк из карманов бумажки, и начал вкладывать их в руки товарищей. – Вы хоть понимаете, ЧТО я вам даю? Вы понимаете, какое богатство держите? Это ВРЕМЯ, ВРЕМЯ! Вы понимаете?

– Понимаем, брат! – кивнул Вир-На-Мок, подбрасывая на ладони НЕДЕЛЮ и СУТКИ. – Понимаем!

– Ни хрена вы не понимаете, – устало вздохнул Нуль-Ретанда.

– Один ТЫ всё понимаешь! – ехидно вставил Иосиф Кандилат.

– Мужики, кончайте ссориться! – воскликнула Цирка. Она не понимала, как мужчины могут после акта любви становиться такими агрессивными – сама женщина чувствовала всеобъемлющее, всезаполняющее удовлетворение.

– Да уж я понимаю всяко побольше, чем ты! – выкрикнул Нуль-Ретанда.

– Ты?! Больше, чем я?! Да даже Лошадиное Яйцо лучше тебя соображает!

– Это Лошадиное Яйцо-то больше меня соображает?! – закричал Нуль-Ретанда, чуть не плача. – Это Лошадиное Яйцо-то больше меня соображает?! Это Лошадиное-то Яйцо?!

Иосиф Кандилат вдруг поджал руки, словно кролик, полевая мышка или кенгуру, закатил глаза, высунул язык и начал издавать плачущий звук. Таким образом, он как бы дразнил Нуль-Ретанду, имитируя при помощи жестов и мимики фигурку человеческого зародыша. Такие дразнилки были очень популярны в кругу философов. Человек, которого подобным образом обвинили в зародышестве, чувствовал себя оплёванным с ног до головы. Взревев, Нуль-Ретанда набросился на Иосифа Кандилата, обхватил его широкое туловище и повалил на журнальный столик, который тут же с треском сломался. Рыча и скаля зубы, два мыслителя начали кататься по ковру, а Нуль-Ретанда изредка выкрикивал:

– А ну прекратите! – завопила Цирка, но философы её даже и не услышали. Вир-На-Мок посмотрел на Цирку виновато и развёл руками: как и она, он и понятия не имел, как можно решить возникшую проблему. В братство философов он был принят всего четыре месяца назад.

Наконец Цирка не выдержала и побежала на кухню. Оказавшись там, она заозиралась в поисках чего-нибудь подходящего, что могло бы как-то успокоить обезумевших философов. Набрав две полных кружки воды, она вернулась в зал и выплеснула воду на головы мужчин.

Вопреки её предположениям, никаких должных результатов это действие не возымело. Мужчины катались по полу словно борцы на ринге, выкрикивая в адрес друг друга всяческие оскорбления. Вир-На-Мок, схватив Нуль-Ретанду за ногу, принялся оттаскивать его от Кандилата, но в итоге стащил только один носок.

– Да вы что, сдурели?! – закричала Цирка. – А ну убирайтесь отсюда оба! А ну пошли вон! – схватив электровеник, она принялась колотить им по вспотевшим философским спинам. Поскольку била Цирка с размахом и довольно сильно – эффект это возымело немедленный. Расцепившись, философы сидели друг напротив друга, страшно бычась.

– Вы совсем уже сдурели, да? – устало спросила Цирка.

– А ты вообще не лезь в мужские дела, шлюха! – нервно бросил Иосиф Кандилат.

– Как... как ты меня назвал? – не в силах поверить своим ушам, прошептала Цирка, надеясь, что ослышалась.

Нуль-Ретанда и Вин-На-Мок смотрели на Иосифа с суеверным ужасом. Пускай все они и отрицали свою любовь к Цирке, на глубинном уровне они действительно ощущали себя её детьми (хотя некоторые из них годились ей в отцы) и только что их святыне было нанесено страшное оскорбление. Иосиф Кандилат и сам растерялся, поняв, что сгоряча сморозил страшную глупость и теперь нужно было за свой базар отвечать. Цирка задрожала от несправедливой обиды, из глаз её потекли слёзы и, как подкошенная, она осела на пол возле диваны и стала навзрыд рыдать.

– Я... я не хотел... – бормотал Иосиф Кандилат, медленно подползая к женщине. – Цирка, Цирочка, прости, я не хотел, у меня вырвалось...

– Убирайся отсюда, убирайся, не лезь ко мне!!! – закричала Цирка. – Всё, уходи, и больше чтоб здесь не появлялся, подлец, мразь!

– Я скотина, да, я скотина, я сволочь, да, да! – унижено и испуганно продолжал бормотать философ. Его рубанкоподобное лицо трясло подбородком с интенсивностью Щелкунчика, разгрызающего орехи; зубы громко стучали.

Взревев, Нуль-Ретанда вскочил и ударил Иосифа босой мозолистой пяткой в нос. Упав на спину, тот заколыхал руками и ногами как спрут щупальцами или как жук лапками; из носа побежала кровь.

– Ты нам больше не брат! – выкрикнул Нуль-Ретанда. В гневе он, казалось, стал больше ростом, а Иосиф же, наоборот, уменьшился.

Сгорбившись, побитый философ встал. Он ощущал глубокую растерянность и страх перед будущим. Закрыв лицо руками, Цирка глухо выла, а двое других мыслителей выжидающе смотрели на её обидчика – мол, тебе же сказали: уходи! Неожиданно подбородок Иосифа задрожал сильнее и из губ вырвалось:

– Ну и пошли вы все! Я же извинился, а вы... Ну и пошли вы!

Громко топая, философ направился в коридор и вскоре за ним захлопнулась дверь. Он брёл по улицам Фобоса, всхлипывая и сжимая кулаки, а из его приплюснутого носа тоненькой струйкой бежала кровь. "Сволочи, ну сволочи! – думал он. – За что ж вы меня так, а? Сволочи..." Встречающиеся ему люди шарахались в стороны, ибо вид громадного окровавленного философа пугал их. Серьёзного кровопролития на Фобосе не случалось уже несколько десятилетий. "Уж не знамение ли это?" – думали православные христиане и взволнованно крестились.

Ноги сами вынесли Иосифа к дому, где жила Перегрусть. Шатаясь, он ввалился в подъезд и скоро уже звонил в ту дверь, за которой, как ему казалось, его поймут и утешат.

Перегрусть в это время составляла план занятий для школы и, высунув язычок, быстро била пальцами по клавиатуре своего антикварного домашнего компьютера...

Давно уже Перегрусть не испытывала такой ярости. Исповедь избитого Иосифа настолько сильно всколыхнула океан её чувств, что девушка аж сама тряслась, когда они быстрым шагом двигались к дому Цирки, которой она была намерена высказать всё. Она не знала раньше, что философы с той спят, она и понятия не имела, что дома у той настоящий притон. Избитого Иосифа Кандилата она тащила за собой за руку, хоть мужчина и упирался. Но Перегрусть сказала твёрдо: "Я это ТАК не оставлю!", и он не мог её ослушаться. "Сволочи, – думал он. – За что они меня так? Как же так – неужели и правда не брат я им больше? Ведь не могут же они меня из-за какой-то бабы серьёзно на хуй послать... Она ведь блядь, а я – философ..." И всё же где-то глубоко-глубоко внутри него звенели колокольчики совести. "Ты не прав, Иосиф! – говорили они. – Остановись, пока не поздно!" Мыслитель и рад бы был остановиться, но буксир по имени Перегрусть тащил его вперёд настолько яростно, что сопротивляться ему у него просто не было сил, к тому же он в любом случае продолжал чувствовать себя оскорблённым. Кровотечение уже прекратилось, под носом застыла коричневая корка.

Цирка выгнала двух мужчин практически сразу же после ухода подонка, глубоко её оскорбившего (Нуль-Ретанда так и ушёл без носка). Она не хотела никого видеть, ей нужно было какое-то время побыть одной. Сидя на полу возле сломанного журнального столика, она рыдала и рыдала, не в силах остановиться и не зная, как жить дальше. Неужели и правда для философов она всего лишь шлюха, блядь, подстилка? Похоже, что да, и один из них наконец нашёл в себе силы выразить это прямо...

В дверь позвонили. Один раз, два, три раза... "Ещё одним женской ласки захотелось? – злобно подумала Цирка. – Нужно будет на двери табличку повесить: "Публичный дом временно закрыт в связи с плохим самочувствием главной бляди".

В дверь начали колотить. Это её пинала разъярённая Перегрусть. За спиной девушки виновато скукожился Иосиф Кандилат, которого она по-прежнему держала за руку, а из квартир уже высовывались любопытные соседи.

Не выдержав, Цирка наконец открыла дверь. Она была злая и понятия не имела, кто это может к ней так ломиться. Увидев Перегрусть, женщина растерялась, поскольку ожидала увидеть кого угодно, только не её. С разгону та залепила Цирке пощёчину. Соседи ахнули, Иосиф судорожно задёргался, пытаясь убежать, но Перегрусть уже затаскивала его внутрь квартиры.

– Что... что случилось? – забормотала Цирка, отступая. В гневе Перегрусть выглядела очень жутко, производя впечатление дракона, напавшего без предупреждения на мирную деревню.

Заплаканное лицо хозяйки квартиры несколько присмирило Перегрусть ("что-то здесь не так" – мелькнула мысль), но ярость ещё бурлила в ней, и девушка закричала:

– Где, где эти подонки? Где ты их прячешь, шлюха? – она побежала в зал, таща за собой Иосифа Кандилата. – Где вы? Избили человека, а отвечать не хотите? Спрятались? А ну выходите, трусы!

– Перегрусть, подожди, ты не понимаешь... – забормотала Цирка, вбегая за ними в комнату. – Перегрусть, я...

– А тебя вообще надо на Землю сослать! Таким как ты, место только на Земле! – выкрикнула Перегрусть. – Я думала, ты порядочная женщина, а ты...

– Я – ПОРЯДОЧНАЯ ЖЕНЩИНА! – закричала в ответ Цирка. – Я – порядочная женщина, – добавила она значительно тише, и, присев на диван, грустно и еле слышно заплакала.

– Я люблю их... – бормотала она. – Никто не может называть меня непорядочной... Ведь я люблю их...

Издав жуткий, нечеловеческий крик, Иосиф Кандилат вырвался наконец из капкана руки Перегрусти. От стыда он готов был провалиться на месте. Разбрасывая соседей, мужчина выбежал во двор и побежал прочь от Циркиного дома...

О том, что же на самом деле произошло на квартире Цирки до её прихода, Перегрусть узнала на следующий день. Ей стало очень-очень стыдно и перед собой, и перед Циркой, и она немедленно побежала к ней извиняться. Извинения Цирка приняла довольно холодно, и вообще, она с той поры стала какая-то замороженная, перестала ходить на философские тусовки и никого из мужчин к себе больше не пускала, так что тем из них, кто не был женат, пришлось вынужденно переходить на онанизм и, в некоторых случаях, педерастию. Тяжёлое время настало для Фобоса, вернее, для фобосянских философов. Нуль-Ретанда с тусовками тоже завязал, и заявив, что он больше не философ, переквалифицировался в маляра. Иосифа Кандилата, преданного анафеме, никто не видел уже три месяца, и чем тот занимался всё это время – неизвестно. Своим товарищам Вир-На-Нок описал происшествие очень смачно, вылив на своего бывшего друга Иосифа в три раза больше грязи, чем тот заслуживал. Цирка неожиданно вышла замуж за двух сослуживцев, и последняя надежда мыслителей на то, что всё вернётся на круги своя, исчезла как грозный фобосянский кабан в начале четвёртой главы...

Зато у Едзикюля Гурум-Зивора всё было на удивление хорошо. Изредка он как "Зародыш" публиковал статьи в "Бюллетене Сакваболы", а под своим же настоящим именем больше статей не писал, так как:

1) он предал Православие и стал приверженцем Церкви Истинного Бога:

2) в связи с тем, что самым главным для себя он теперь считал прославление Истинного Бога, все его статьи могли быть только на эту тему и никакую иную, однако Саквабола подобных материалов не желал публиковать из-за идеологических соображений (настоящая философия не должна пересекаться с религией), а материалы Зародыша публиковал с "удовольствием".

Знакомство Едзикюля с прежде враждебной ему религиозной философской системой произошло следующим образом. Однажды он шёл мимо Церкви Истинного Бога и для прикола решил заглянуть внутрь, так как ни разу там не был и вообще, если честно, с основоположениями их доктрины был знаком весьма поверхностно. Зайдя внутрь небольшого красивого здания в форме шара, он очутился в помещении с весьма необычным дизайном, ибо шарообразных комнат никогда раньше не видел. На полу сидело около сорока человек, а перед ними располагался непосредственно Бог и стоял человек, толкающий какую-то речь. Осторожно пристроившись позади всех, Едзикюль навострил уши.

Почти все приверженцы Истинного Бога имели наголо обритые головы, а кожа их была выкрашена в серый цвет, так что вид у верующих был весьма жуткий. Так же среди слушающих присутствовало человек пятнадцать "с улицы", которые, вероятно, попали сюда так же стихийно, как и Едзикюль. Скорее всего, именно под них-то и подстраивался говорящий человек.

– И вот очень часто мы задаём себе вопрос: кто же создал вселенную? – вопрошал он у зрителей. – Мол, вначале ведь ничего не было, а потом вдруг раз – и всё стало. Он, именно ОН – тот, кто всё создал! – и мужчина тыкал пальцем в скромно сидящего Бога. – И на самом деле ничего этого нет: ни Фобоса, ни нас, а есть только он, а мы ему снимся.

– То есть он сейчас спит? – удивилась какая-то женщина. – Но ведь глаза-то открыты!

– Он одновременно и спит, и не спит, – выкрутился проповедник. – Для нас он как бы не спит, а на самом деле спит. Понятно?

– Скажите, – не выдержал Едзикюль, – а вы не находите странным, что ваши взгляды как-то не вяжутся с христианской моралью и в частности с Православием? – и он победоносным взглядом окинул храм, уверенный, что уложил всех на лопатки.

Несколько человек откровенно засмеялись. Едзикюль почувствовал себя неловко – он не любил выставлять себя на посмешище.

– Дайте ему "Вопросы-ответы", пусть дома прочитает, – сказал кто-то.

Едзикюлю тут же вручили затёртый инфокартридж и соучастливо похлопали по плечу.

Не стоит думать, что кроме философов и их знакомых на Фобосе не существовало интересных людей с любопытными судьбами. К примеру, жил-был на улице Азефа Холла, дом 45, некто, взявший себе при фобосянской инициации странное имя "Второстепенный персонаж". Пребывая на тот момент в состоянии тридцати восьми лет и двух разводов, он неожиданно проявил себя точно так же, как и уже описанный ранее локальный кабан, то есть ВЗЯЛ И ИСЧЕЗ! Хм, это уже похоже на какой-то вирус, знаете ли. Причём эти исчезновения происходят всё чаще: текстовый разрыв между исчезновением последних надежд мыслителей в начале этой главы и растворением в нигде Второстепенного Персонажа несколькими строчками выше можно оценить всего в несколько абзацев, тогда как разрыв между историей с кабаном, положившим начало всем исчезновениям, и потерянными надеждами философов, определяется в несколько глав. А теперь подумайте: нужно ли как-то фиксировать своё внимание на всём этом или не нужно? Вдруг за всеми этими событиями стоит Некто, кто владеет возможностью вырывать персонажей и образы из любого текста, причём делает это очень нагло, прямо на глазах у читателей? Что, если это вовсе не автор, как может показаться на первый взгляд, а Едзикюль Гурум-Зивор, который за несколько недель фанатичного пребывания в лоне ЦИБа (Церкви Истинного Бога) полностью от них отошёл, извратив и полностью переработав их учение, в результате чего окончательно спятил и объявил Истинным Богом себя? Об его склонности к солипсизму уже писалось в самом начале повести, но сейчас следует зацепиться за это потщательнее. Короче, начитавшись всяких цибовских брошюр (последователи Истинного Бога так и называли себя – "цибами"), молодой человек вдруг пережил философское просветление и понял, что мир вращается вокруг него, только для него и самолично им. Это страшно его обрадовало, потому что, если честно, ему было очень трудно жить со всеми его жизненными установками, и он иногда мечтал стать другой личностью с другим набором правил, не таких сложных. Такие гнусные предательские мысли по отношению к собственному величию посещали его в периоды душевной слабости, и Едзикюль потом долго клял себя за это. Однако, когда он вдруг понял, что существует только он один, а всё остальное – лишь плод его воображения, жить ему стало легче, как становится легче воздушному шару, который всю жизнь был к чему-то привязан, а потом его кто-то отвязал со всеми вытекающими отсюда психотерапевтическими последствиями. Теперь Едзикюль ещё более нагло и высокомерно вёл себя с людьми, но сейчас на то были уважительные причины.

Родственники отнеслись к новому психозу Едзикюля равнодушно: дедушка потому, что вне стен лаборатории ему всё было по фиг, мать проблемами бытия не интересовалась совершенно, а отец был мужчиной в здравом рассудке и на удочку такого бреда клюнуть никак не мог. Так на Фобосе появился аналог магнита: у одной и той же идеи были разные полярности, и одной полярностью был инопланетянин в кепке, а второй – Едзикюль.

Материалы самозваного Бога снова начали печатать в "Бюллетене Сакваболы", на этот раз в рубрике "Юмор". Философы покатывались со смеху, всё это читая. Новоявленный же Творец относился к издевательствам над собой весьма снисходительно, ведь он сам создал всех этих людей, а значит всё это лишь тонкая игра, придуманная и осуществляемая им самим.

В августе месяце на Фобос с дружеским частным визитом пожаловали ещё два представителя расы Богов. В отличие от того Бога, который проживал на планете ранее (причём речь идёт не об Едзикюле, как вы поняли), они были менее скромными и более любопытными, а следовательно доставляли гостеприимным фобосянам много хлопот. Особенно страдали от их визитов философы. Боги, которых звали вполне человеческими именами – Боброк и Гна, настолько полюбили их маленькое сообщество, что проводили в школьном дворе почти всё своё время.

– Скажите, а жизнь после смерти есть? – с любопытством задавали они вопрос кому-нибудь из мыслителей, и когда тот начинал разглагольствовать на заданную тему, Боги, завывая от восторга, кричали: – Смотри, смотри, оно РАССУЖДАЕТ! – и тут же задавали какой-нибудь новый каверзный вопрос об устройстве вселенной.

Узрев такое количество Богов одновременно, последователи Церкви Истинного Бога отнюдь не попали в некий религиозный тупик. Ввиду того, что все Боги выглядели абсолютно одинаково (или людям только с непривычки так казалось), было принято считать, что все они – суть проявление одного и того же существа, размножившего себя в огромном количестве аватар. То, что у каждого Бога свой, индивидуальный характер, рассматривалось как божественная игра. Многие люди, естественно, данный вид инопланетян за богов вовсе не считали, и имели ли на самом деле эти существа какое-либо отношение к демиургии вселенной, оставалось только догадываться. Сами инопланетяне ничего не отрицали, но каких-то конкретных чудес в то же время не творили.

Спустя два месяца гости улетели назад (они путешествовали в какой-то пёстро раскрашенной коробке с окнами). Философы облегчённо вздохнули и неожиданно нашли себе новое занятие: стали строить Дом Философии на средства и материалы, выделенные всё тем же ЗРУ, которое расщедрилось по той простой причине, что местные учёные оправдали их надежды и наконец-то смогли перешагнуть черту, отделяющую теорию от практики. Последний эксперимент закончился оглушительным успехом, и теперь дедушке Едзикюля со своими гениальными коллегами предстояло двигаться дальше, а именно – вперёд, то есть продолжать развивать и совершенствовать тот результат, который на настоящий момент являлся конечным. Полученное ими филологическое оружие разных степеней поражения било наверняка. Даже с помощью противоядия двум лаборантам, подвергнутым воздействию деепричастной бомбы и антилингвиников различной концептуальности, удалось вернуть утерянное восприятие реальности далеко не полностью. Лишённые части привычных языковых концепций, они были навсегда отправлены в марсианский санаторий для интеллектуальных инвалидов, а их имена навеки вошли в анналы науки как имена героев, пожертвовавших своим здоровьем ради счастья миллиардов. Теперь враждебным инопланетянам, если бы таковые вдруг обрели плоть и нарисовались в Солнечной системе, пришлось бы несладко...

Случилось невероятное: Едзикюль Гурум-Зивор собственной персоной заявился в Дом Философии! Раньше он никогда бы не снизошёл со своих солипсических высот до этих жалких (в интеллектуальном плане) пигмеев, однако в один летний день ему стало скучно, и он решил немного поразвлечься. Дом Философии к тому времени был полностью достроен, и неженатые мыслители теперь не только ночевали, но даже и жили там, в небольшом ашраме на втором этаже.

Когда Едзикюль вошёл в здание, философы стояли вокруг бассейна, в котором под водой прямо в одежде лежал Фаланга, а все считали, сколько он продержится без воздуха.

– Двадцать пять, – выкрикивал кто-то, сверявшийся с часами. – Двадцать шесть!

На пятьдесят пятой секунде Фаланга не выдержал и вынырнул. Он был весь мокрый и похож на водяного. Увидев за спинами своих друзей долговязого Едзикюля, которого никто до сих пор не замечал, он издал булькающий звук и начал тыкать пальцем в его сторону.

– Тебе чего здесь надо? – враждебно спросил Вир-На-Мок, бывший сейчас одним из лидеров.

– Да так, снизошёл, – честно признался визитёр.

– СНИЗОШЁЛ?! – взревели сразу несколько мыслителей.

После этого воцарилось тринадцатисекундное молчание.

– Слышали мы, что ты в цибы подался, – сказал наконец Решилпа Друг.

Кто-то удивлённо присвистнул. Мозги философов начали обрабатывать новую информацию, и наконец коллективный вердикт вынес Вир-На-Мок:

– Всё, приплыл парень. Окончательно чердак снесло.

– Невозможно снести то, чего не было, – добавил кто-то потише.

– Снести можно только яйцо, – добавил кто-то ещё тише.

– Лошадиное!!! – выкрикнул Вир-На-Мок и дико заржал.

Стоя в круге людей, столь открыто насмехающихся над его персоной, Едзикюль гордо улыбался, понимая, что над ним скалят зубы им же порождённые фантомы. Ему очень нравилась эта ситуация. Он чувствовал себя венцом природы, Богом, чьё настоящее имя наконец-то стало всем известно – Едзикюль Гурум-Зивор.

– Я ВСЁ МОГУ! – крикнул он и победоносно задрал подбородок.

Раскатистый хохот мыслителей заполнил весь Дом Философии.

– А ну-ка, взлети, если ты всё можешь! – потребовал Курме-Куз.

– Да ты просто словами бросаешься, шизофреник!

– Словами бросаешься ты, а я за свои слова отвечаю.

– У меня слишком мало бисера, – медленно сказал Едзикюль, – чтобы я разбрасывал его перед подобными вам.

– Господа! – возвестил Решилпа Друг. – Показалось мне или нет, но нас всех только что назвали свиньями?

– Может, и правда показалось? – с надеждой спросил кто-то, не в силах поверить, что такая ничтожность, как Едзикюль, может нанести им настолько серьёзное оскорбление.

– Вот именно. Только один я и существую, – в голосе Едзикюля не было ни капли иронии.

Равнодушно пожав плечами, Едзикюль направился к выходу. Ему вдруг стало здесь скучно. А философы ещё долго обсуждали его визит, причём одни мыслители над ним ржали, а вторые были таким высокомерным поведением всерьёз возмущены.

Придя утром в лабораторию, Повелитель Вселенной взял метлу и принялся ходить с ней по коридорам, уничтожая пыль. В этом и заключалась его работа. Учёные уже были на месте и вместо сдержанных стандартных приветствий то кивком головы, то лёгким: "Привет, парень!", сегодня почему-то загадочно улыбались ему и даже похлопывали по плечу. Сам дедушка тоже был на месте. В глазах его светилась вековая мудрость, тогда как вчера вечером он сожрал две фиалки Едзикюлевой матери и потом глумливо смеялся и пытался спрятаться от неё под диван.

– Внучок! – каждое рабочее утро он ласково и крепко обнимал своего родственника, однако сегодня его объятия были крепче, а взгляд – лукавее. – Внучок!

– Что случилось, дедушка? – настороженно уточнил Едзикюль.

– Садись! – Духан Гурум-Зивор насильно усадил его на стул в коридоре, а рядом стояли ещё трое улыбающихся учёных. – Сейчас, мальчик мой, я скажу тебе кое-что приятное.

"Уж не решили ли они испытать на мне какую-то новую бомбу?" – испугался Едзикюль, временно забывая о своей божественной сущности. Он уже начинал остывать от своего солипсизма, понемногу приходя в норму.

– Согласно древнему земному обычаю, – продолжал дедушка, – вчера мы сосватали тебя за внучку Альбурона! – он указал на стоящего рядом седого старичка. – Хватит быть холостым!

– Сосватали?! Меня?! – испугался Едзикюль, который тоже чтил древние традиции, но женитьбы боялся и поэтому психологически закачался, будто колосс, внезапно осознавший глиняную составляющую своих ног. – За какую ещё внучку?!

– Она только вчера прилетела на Фобос с Марса, – заговорил Альбурон. – Умная, красивая...

– Но я не хочу жениться! – Едзикюль даже побледнел, представив, что ему придётся исполнять супружеский долг и вообще тесно общаться с какой-то женщиной, не считая матери.

– А это уже неважно – хочешь ты или не хочешь! Есть традиции, и мы должны им следовать. А нарушении традиций сам знаешь чем карается.

Растерянный Едзикюль попытался снова отождествить себя с Богом, но этого у него уже не получилось, и остатки божественной сущности навсегда растворились в нестандартной бытовой ситуации. Итак, избежать женитьбы теперь нельзя – раз Старшие так решили, значит так тому и быть. Но как быть в том случае, если он совершенно, ну СОВЕРШЕННО не хочет жениться! Вот дедушка мудак, а?..

– Вечером пойдёшь к ним вместе с матерью, – строго продолжал дедушка. – Я, к сожалению, пойти с вами не смогу. Сам понимаешь. А завтра на работе расскажешь мне, чем всё закончилось, – когда Духан Гурум-Зивор пребывал во внерабочем, полудебильном состоянии, никакое серьёзное общение с ним не являлось возможным. – И не вздумай врать! – дедушка показал ему большой кулак; он вообще был мужчиной очень сурового нрава, а в своём "вечернем" состоянии прямо-таки излучал опасность и приходилось ходить по квартире едва ли не на цыпочках, чтобы его не рассердить. – Ты меня понял, внучек?

– Понял, – пробормотал Едзикюль, пытаясь сообразить, как бы дедушку обмануть. Интересно, что там за внучка?

Пребывая в нормальном состоянии рассудка, дедушка позвонил отцу Едзикюля и тщательно проинструктировал его насчёт возникшей ситуации. Тот пообещал за всем проследить, и его голограмма прямо-таки расплывалась в улыбке от счастья и радости за своего сына, который наконец-то перестанет маяться дурью и возьмётся за ум. Сам отец работал на виртуальном экскаваторе, добывая из киберпространства, которое давно было общим на всю Солнечную систему, различные залежи полезной и бесполезной информации для местных археологов. Это была работа для настоящего мужчины и требовала огромного мужества.

Поняв, что избежать свадьбы ему не удастся, Едзикюль приуныл. И вот наступил вечер, и в сопровождении счастливейших матери и отца он отправился на встречу со своей будущей женой. Гордые предки уже растрепали о надвигающейся свадьбе всем соседям (и, соответственно, об этом уже знал весь Фобос), а ведь Едзикюль ещё даже и не видел невесту...

Дом профессора всех наук Альбурона представлял из себя красивый трёхэтажный коттедж. Помимо многочисленной прислуги и кучи родственников, в нём проживало так же четыре кошки, три кота, две собаки, семь птичек разных пород и аквариумные рыбки. Возле дома уже стояло много народу, а с крыльца стелилась по асфальту длинная ковровая дорожка. Едзикюль чувствовал себя полным идиотом, особенно из-за этой дурацкой одежды, которую он и в жизни бы не надел, если бы её на него не напялили: расшитый золотом и серебром халат и колпак как у какого-нибудь звездочёта. К месту его позора уже медленно стекались философы.

– Мама, это что за народ? – пробормотал мыслитель-одиночка. В его ротовой полости до сих пор стоял вкус блинчика, который мать заставила его зачем-то съесть (согласно древнему обычаю, блин был заговорён от порчи). Почти все два часа, остававшиеся до церемонии, Едзикюль провёл за своим любимым занятием: накладывал на групповые голоснимки с изображениями местных философов целлофановую плёнку и обводил силуэты каждого из них, вместо обычных лиц рисуя свиные рыла. Таким путём он обычно удовлетворял своё эго. Но сегодня на лице Едзикюля при этих действиях не появилось даже и тени улыбки...

– Это они за тебя пришли радоваться, сынок! – гордо ответила родительница, держащая его под ручку и тем самым не дающая убежать.

По левую и правую стороны от ковра, на крыльце стояли мужчина и женщина – очевидно, сын Альбурона с женою. Сам Альбурон сидел в кресле возле цветочной грядки и с дебильным видом вращал головой, не в силах адекватно оценить происходящее.

– Лошадиное Яйцо, мы с тобой! – крикнул кто-то из философов, и вся их компания принялась ржать.

– Яйцо ещё какое-то, – недоумённо пробормотал Едзикюль, чувствуя, что ноги его становятся ватными. – Мам, а ты её хоть видела? Она не сильно страшная?

– Красавица! – таков был ответ его матери, и как раз в этот момент они подошли к крыльцу.

А, забыл! Перед крыльцом на коврике стоял кухонный столик, на котором лежал каравай.

– Здравствуйте, дорогие! – воскликнула мать Едзикюля, низко кланяясь семье Альбурона. – Вот, привели мы своего непутёвого...

– Здравствуйте и вы! – хором откликнулись Альбуроны. – Матильда-а-а!

Из дверей дома выплыла особа лет двадцати, чем-то похожая на комнатную собачку. Вид у неё был не менее дурацкий, чем у Едзикюля, причём, судя по её недовольной морде, обламывалась она с происходящего не менее едзикюльно. Насупившись, они уставились друг на друга, словно внезапно очутившиеся лицом к лицу представители двух враждующих субкультур.

Матильда была слегка полноватой шатенкой, одетой в коротенькую маечку и шорты. На запястьях у девушки было около двухсот насечек-татуировок – по-марсианским обычаям, именно так современные марсианки помечали количество мужчин, с которыми переспали. Чем больше было таких насечек, тем с большим уважением относились марсиане к девушке. На Фобосе же, где превыше всего ставилась старомодная чистота отношений, подобные взгляды отнюдь не приветствовались, и именно поэтому при виде невесты Едзикюля некоторые фобосяне аж вскрикнули и отшатнулись. Вроде бы я раньше об этом не писал, но, в общем, на Фобосе даже не транслировались ни земные, ни марсианские голоканалы, а только местные и образовательные лунные.

Дальнейшую церемонию можно пропустить, а потом Едзикюль обнаружил себя в незнакомой комнате, а рядом с ним на диване сидела полуголая Матильда, пытающаяся сорвать него одежду. Философ тщательно сопротивлялся.

– Ну давай же, давай, – шептала она. – Щас проверим, какой ты мужик! Щас мы проверим... Потому что если уж я теперь твоя жена, ты меня должен удовлетворять, а если ты меня не будешь удовлетворять, я на тебя подам в суд, – похоже, невеста Едзикюля была очень и очень разговорчивой. – Так-так... Ну-ка, ну-ка...

– Да не лезь ты... – бормотал мыслитель-одиночка. – Давай лучше просто поговорим... Ты на Луне была? А я там жил одно время... Какого хера тебя вообще сюда занесло? Да подожди ты... – он еле отодрал руки девушки от своей ширинки.

В окно заглядывали, подпрыгивая, философы и прочие люди, которым было интересно, как будут развиваться дальнейшие события. Несмотря на то, что многие из них сначала испытали по отношению к Матильде нечто вроде неприязни, теперь их отношение к ней изменилось – в первую очередь потому, что она теперь была фобосянкой, а значит её марсианская карма полностью сгорела в очищающей ауре Фобоса. А поскольку фигура Едзикюля всем так же была небезразлична, интерес столпившихся за окном людей к грозившейся развернуться интимной сцене был настолько велик, что они даже отталкивали друг друга и лезли друг другу на плечи – лишь бы не пропустить центральное событие дня, а возможно и года.

Спустя полчаса Матильда поняла, что что-то здесь не так. И страшная догадка пронзила мозг девушки. Неужели...?

Отворив уста, она завыла, словно сирена. В комнату, привлечённые этими загадочными звуками, тут же влетели перепуганные родственники Матильды и Едзикюля, которые подсматривали за новобрачными в замочную скважину. В окно тоже лезли люди, быстро заполняя своими телами пространство. Все они искренне желали знать, где сидит фазан, а вернее – что же случилось.

Увидев такое огромное количество народа, Едзикюль снисходительно хмыкнул, а Матильда как сидела полуголой, так теперь и стояла. И орала.

– МАТИЛЬДА!!! – закричала её мать, стараясь своим криком перекрыть истошный визг дочери, полный отчаяния и боли. – ЧТО СЛУЧИЛОСЬ?!?!?!

– ВЫ ЗА КОГО МЕНЯ СОСВАТАЛИ?! – завизжала та. – ДА ЭТО ЖЕ ИМПОТЕНТ!!!

Древнее ругательство, употребление которого вслух за пределами медицинских клиник считалось крайне неприличным, заставило всех сначала замереть, а затем отшатнуться. Едзикюль же отнёсся к поставленному диагнозу крайне хладнокровно. Как сказал бы доктор Тропейник, у него чакра за чакру зашла, но от осознания сего факта Едзикюлю было ни горячо, ни холодно. Он был истинный философ, и женщины его не интересовали, а все смотрели на него, едва не плача от сочувствия.

– Сынок?.. – полувопросительно спросил отец Едзикюля, растерянно глядя на своё чадо. – Сынок? – на его глаза навернулись слёзы. – Неужели это правда?!

– Я не могу поверить... – прошептала мать, а философы лишь потрясённо качали головами. Независимо друг от друга, каждый из них в душе поклялся, что больше не будет издеваться над несчастным.

– Смысл жизни не в этом! – гневно выкрикнул Едзикюль.

– А в чём?! В чём тогда, если не в этом?! – грозно возопил наконец отец. – В чём?!

– В чём же тогда, если не в этом? – пролепетала следом его супруга.

Философы застыли. Они знали, что иногда, находясь в взвинченном состоянии, мозг человека порождает гениальные мысли, находит ответы на какие-то вечные вопросы, и теперь ждали чего-то подобного от своего идеологического противника номер один. Может, он наконец скажет им, в чём же заключается смысл жизни?

– Нет, раз уж ты заикнулся – договаривай до конца! – выкрикнул Вир-На-Мок. – Так в чём же смысл жизни, а?!

– В чём смысл жизни?! – хором воскликнули и все остальные философы, слегка подаваясь вперёд, будто действие происходило в каком-то дурацком спектакле.

– В ваших жалких жизнях, – медленно сказал Едзикюль, – ВООБЩЕ нет никакого смысла.

И, оттолкнув в сторону мать, он покинул дом. Однако, отойдя от него на несколько метров, остановился и задумался. "А ведь дедушка этого просто так не оставит, – с волнением думал Едзикюль. – И предкам это всё тоже боком выйдет..." Пройдя ещё несколько метров, он остановился снова. "Казнить не казнят, мы ведь не на Земле, чтоб за нарушение традиций казнили, но на Землю сослать могут – факт. Вопрос: мне это нужно? Ни в коем случае". Постояв немного, Едзикюль положил на одну чашу весов женитьбу, а на другую – жизнь на Земле, и снова решительно пошёл вперёд ("да пусть лучше казнят, чем женюсь"), однако буквально сразу же вновь замер, не обращая никакого внимания на сползшие носки. Мимо, чуть не сбив его, прогрохотал трамвай.

– Эй, а когда свадьба-то? – приветливо крикнула Укачала, помахав ему рукой.

– Пошла на фиг, дура, – пробормотал Едзикюль. Двойственность и щекотливость ситуации, в которую он попал благодаря дедушке ("уж не в состоянии ли маразма он принял решение меня сосватать?"), раздирали его на кусочки. Как выйти из конфликтной ситуации с наименьшими психологическими повреждениями – Едзикюль не знал. Он то пытался идти назад к дому Альбуронов, то снова продвигался вперёд, к месту своего проживания. Кончилось всё тем, что внутренние противоречия оказались настолько сильны, что Едзикюль пошёл спиною вперёд и какое-то время двигался именно так, вызывая удивлённые возгласы встречающихся на его пути прохожих. Несколько детишек тут же начали ему подражать и теперь бежали рядом с ним, тоже спинами вперёд, то и дело спотыкаясь и падая, но философ был настолько глубоко погружен в себя, что пародирующих его детей даже и не замечал, и их озорной песенки "Едзикюль! Едзикюль! Ходит задом наперед!", соответственно, не слышал.

Так Едзикюль прошёл ещё метров двести, ловко свернул за угол столовой и замер снова. Самое удивительное, что не взирая на скорость своего движения, он ни разу не упал и ни во что не врезался. Детям к тому времени уже надоело его преследовать и передразнивать, потому что на их дразнилки он никак не реагировал и вообще не обращал на них внимания.

– Ну и пускай казнят! – выкрикнул Едзикюль и быстро зашагал назад к Альбуронам, хотя, судя по его фразе, он, наоборот, должен был продолжить путь к своему дому. Теперь он уверенно шагал лицом вперёд.

– Стоп! – сказал он вдруг, неожиданно в очередной раз останавливаясь. – Куда это я иду?

Этот вопрос поверг его в философские мысли. "Кто я? – думал Едзикюль, стоя посреди тротуара. – И куда иду? И на хрена? И что будет со мной дальше? Уж не снится ли мне всё это?"

Итак, Едзикюль застыл возле магазина рыболовных принадлежностей и внутренним зрением принялся рассматривать вечные вопросы философии, такие как: Почему я родился именно человеком? Как устроен мир? Развивается ли он по определённым законам? Кто или что определяет эти законы? Существует ли мир вечно или он когда-то был сотворён Богом? Какое место в мире занимают закономерности, а какое случайности? Смертен человек или бессмертен? Как можно понять бессмертие человеческого существования? Может ли человек узнать о своём предназначении в этом мире или ему это недоступно? Что есть истина и как отличить её от заблуждения? Что такое совесть, честь, долг, ответственность и справедливость? Можно ли провести чёткую разграничительную линию между добром и злом? Откуда берётся зло в человеческих поступках и в мировой истории? Возможно ли достижение такого состояния в развитии человечества, когда зло исчезнет и наступит "эпоха всеобщей любви и согласия"?

Неожиданно Едзикюль задумался над проблемой очищения человека от оков языка и социальных догм. То есть внезапно он как бы прозрел и просёк, что вся жизнь любого человека (и его самого в том числе!) насквозь искусственна – в связи с тем, что начиная с самого рождения ему не дают развиваться самостоятельно, заставляя его пользоваться речью и прочими искусственными вещами. Наконец сорвав с себя дурацкий звездочётный колпак, про который он уже совершенно забыл, Едзикюль в сердцах бросил его на асфальт.

Пока на Марсе, Луне и Фобосе дела шли весьма неплохо, на Земле случилась очень большая беда: правитель Правого полушария объявил войну Левому полушарию, и за какие-то три недели почти все крупные города планеты превратились в руины. До этого правители были друзьями и часто встречались в нейтральной Антарктиде для различных увеселительных мероприятий, однако в последний раз Левое полушарие слишком нелестно (пускай и шутя) отозвалось о некоторых странах, принадлежащих Правому, и, дабы очистить от позора собственное имя, его правитель немедленно объявил о начале жестокой войны. Словно два испорченных ребёнка, мужчины (посредством своих марионеток, естественно), принялись зашвыривать страны друг друга различными бомбами и армиями, и в результате несчастная Земля была разрушена окончательно. Повсюду по руинам ползали безумные изувеченные существа, которые когда-то гордо называли себя людьми. Всего три недели – и земной цивилизации пришёл конец, окончательный и бесповоротный.

Однако, война никак не затронула отдельные города, в том числе и почему-то город Дальние Дали. Как ни в чём ни бывало, дальниедальцы, удивлённые непрекращением своего существования, продолжали ходить на работу, смотреть местные программы, грабить, убивать и так далее. И лишь одно печалило их души: в связи с тотальным уничтожением некоторых городов полностью прекратилась трансляция популярных американских и московских телешоу. "Цирк Моро", "Кто меня ебёт?", "Мальчики и мальчики", "Каменные лица" – все эти передачи канули в ничто, и растерянные домохозяйки и прочие люди в один короткий момент лишились половины смысла своего существования, взамен приобретя около десяти часов свободного времени в сутки. Местные голоканалы, дворцы культуры и театры, дабы не упустить возможность хорошо подзаработать, тут же взяли быка за рога и начали спешно ставить новые шоу и реанимировать старые. Дальниедальским обывателям, вновь нашедшим смысл жизни, на гибель почти всего населения планеты теперь было совершенно плевать.

Особым успехом у населения всегда пользовались сатирики. Эти ущербные (по современным понятиям) люди пытались путём своей сатиры читать обществу морали, что вызывало искренний дружеский смех. Наибольшую популярность в Дальних Далях приобрёл сатирик Андрей Обличалов. Свои "обличения" он не высказывал, а выкрикивал, иногда с мольбою вздымая руки к небесам. Зал рыдал от смеха над глупым сатириком, потому что все те "язвы" общества, которые тот якобы вскрывал, само общество почитало за свои достоинства. Его менеджеры сшибали бешеные бабки, из которых сам Обличалов получал жалкие копейки.

Огромной популярностью пользовалось и возрождённое местной милицией "Закон-шоу", исконно русское изобретение. Уже около века на Земле была введена смертная казнь через избиение, но только через шестьдесят лет общественность смогла наконец добиться её трансляции в прямом эфире. Спустя ещё десять лет особо показательные казни уже проводились в Дворцах Культуры и Спорта, а народ яростно тряс кулаками, требуя справедливого мщения. Милиционеры, запинывая до смерти какого-нибудь незадачливого преступника, отрывались вовсю, а иногда из зала для исполнения приговора приглашались и добровольцы...

Именно сейчас на сцене дальниедальского Дворца Культуры закончилась казнь известного хакера, который за последние два месяца под корень уничтожил сорок две порноматрицы. Подростка уже унесли, а его родители собирались вечером сделать харакири, поскольку своим антиобщественным поведением мёртвый сынок опозорил их честное имя. Одним из вершителей приговора был старший лейтенант милиции Игорь Придорожный – вот он-то нам и нужен!

После того, как он переоделся в чистую одежду, а окровавленную выбросил, лейтенант вместе со своими друзьями в приподнятом настроении отправился домой. Увидев маленького мальчика, переходящего дорогу на красный свет, он не долго думая застрелил его за нарушение правил дорожного движения. Придя домой, он и друзья стали употреблять алкоголь, двух женщин и наркотики. После окончания оргии они сели перед головизором, предварительно его включив. Сев перед головизором, они стали его смотреть. Головизор работал хорошо и показывал двадцать три местных канала, а так же сто семь космических (марсианских и лунных). Предложения кажутся примитивными и нелепыми, но это просто абзац такой, а дальше всё пойдёт нормально.

Внезапно они наткнулись на репортаж какой-то марсианской компании о Фобосе. Некоторые из друзей Придорожного даже никогда и не слышали об этой планетке. Тут репортаж, не успев толком начаться, прервался и пошла реклама. Мужчина приятной наружности говорил:

– Страдаете от недостатка интеллекта? Не можете ухватить даже примитивных концепций, хотя они перед вами буквально в воздухе летают? Ваши высокоинтеллектуальные знакомые не хотят общаться с вами, мотивируя это тем, что всё вам приходится разжёвывать? Наконец-то эта проблема стала разрешима! Покупайте интеллектуальные ускорители последнего поколения "Спиноза Плюс" и вместе с компанией "Интел" взгляните на мир свысока!

– Шейперская сволочь! – сморщился лейтенант, а все его друзья и шлюхи согласно закивали. – Я не понял, он чё, хочет сказать, что мы на Земле тут совсем дебилы, да? Типа, мы все дебилы здесь, да?

– Похоже на то, – подтвердила одна из женщин.

Тут снова показали Фобос. По узенькой улочке быстро и странно шагал некий человек, через несколько шагов останавливаясь и не то поправляя носок, не то занимаясь лёгкой атлетикой. Затем на фоне местных достопримечательностей вроде Большого Кратера с купающимся в нём людьми и Домом Философии журналистка начала свой репортаж. По её словам, на Фобосе все жили счастливо и не знали, что такое насилие. Лейтенант и его друзья возмущённо сжали кулаки.

– Ишь, философствуют там, а мы тут дебилы, да?! – взревел наконец Придорожный. – А мы тут дебилы, да?! Мы тут, значит, как звери, воюем друг с другом; у нас тут полпланеты по пизде пошло, а они там катаются как сыр в масле! Расстрелял бы их всех, уродов!

– Братан, мы с тобой! – завопили его друзья. – Они нас за людей не считают! Типа, умные там все, а мы как будто дебилы!

– Интересно, как они относятся к женщинам? – задумчиво спросила Лиля.

– Сволочи, уроды! – не успокаивался лейтенант. – Мы тут... а они там...

В это время над голопанелью нарисовался уже знакомый нам антиземлянин Ожанук, которого интервьюировала ведущая передачи, а за его спиной стояли другие антиземляне.

– Ненавижу землян! – не долго думая заявил тот прямо в камеру. – Всю Солнечную систему загадили своей культурой, фашисты!

– Мы – фашисты?! – возмущённо ахнул Гена Кортик. – ЭТО МЫ-ТО – ФАШИСТЫ?!

– Тихо! – рявкнул Придорожный. – Слушаем дальше!

Ожанук тем временем представился и поведал зрителям о том, что состоит в Братстве Фобоса и обрисовал его устав. Когда его спросили, что он думает о Последней Войне, уничтожившей две трети земной цивилизации, Ожанук ответил, что так им и надо, вонючим землянам. Один из друзей Придорожного, не выдержав оскорблений, глухо зарыдал и уткнул лицо в ладони. Ему было очень стыдно за свои слёзы, но иначе он не мог. А узнав о том, что на Фобосе не транслируются земные голоканалы и нет ни одного "Цирка Моро", лейтенант и его друзья аж закрыли глаза от ужаса. Бляди разрыдались, одна даже запричитала:

– О Боже, так я, значит, не человек, да? Я для них животное какое-то, да?! Я грязная, а они все чистые? Я неправильная, а они там все правильные, да?!

– УУУУУБЬЮЮЮЮУУУУ!!! – раненым медведем заревел Придорожный, обрушивая на головизор кресло. – УБЬЮ, НА ХРЕН!!!

– В натуре, пацаны, полетели туда? – оживились другие.

– Летим прямо завтра, с утра! – продолжал реветь старший лейтенант милиции. – Обзвоните всех наших пацанов, возьмём с собой самых лучших! И оружия побольше! И летим! Защитим поруганную честь Земли! И поруганную честь наших женщин! Покажем этим фобосятникам, где раки зимуют!

– И где крабы! – отважно выкрикнула одна из блядей.

– И где крабы зимуют, тоже покажем, – процедил наконец Придорожный. – Бляди, вы с нами?!

– Конечно, с вами! – яростно закивали женщины.

– Так, – призадумался лейтенант. – Три корабля нам хватит? Сколько там человек на этом Фобосе живёт? Пять тысяч? Ну, мы их и вдесятером за пять минут разметелим. Короче, человек тридцать-сорок наберём, и достаточно. Оргона в нас много – и за десять минут долетим, – он хитро подмигнул женщинам, и те согласно закивали.

На следующее утро тридцать семь вооружённых землян и шесть женщин лёгкого поведения загрузились в два космических корабля, чтобы лететь с войной на мирный Фобос. Начальство Придорожного так же смотрело вчера интервью с Ожануком и тоже было справедливо возмущено, поэтому с большим удовольствием оформило лейтенанту командировку. Работники космопорта вначале зажали ракеты, мотивируя это тем, что сейчас очень много людей покидает Землю и никакая аренда ракет невозможна, поскольку все билеты на них уже раскуплены. Пятеро сотрудников тут же были расстреляны за саботаж в военное время, после чего начальству ничего не оставалось, кроме как выдать воинственным землянам ключи от двух ракет. Среди тридцати семи солдат Земли восемнадцать было в милицейской форме. С собой они прихватили ещё и Колю Геббельса, лидера местного молодёжного движения "Земля – землянам", который был щуплый и умел сочинять гимны, а ведь боевая песня – это как раз то, что нужно солдатом для укрепления боевого духа. И вот, маршируя к кораблям, вояки громко пели:

За Землю родную мы сдохнуть готовы.

На нас не позволим надеть мы оковы.

Летим мы на Фобос с конкретною целью:

Врага захуярить ужасной шрапнелью!

За Землю родную умрём без базара.

Отмстим, как Олег неразумным хазарам.

Считать нас тупыми никто не посмеет,

А если посмеет, то враз околеет!

За Землю родную, за Родину нашу

Врагу мы устроим кровавую кашу.

А самую страшную пытку и муку

Мы приготовим для Ожанука!

Земля, за тебя мы любого замочим,

А жителей Фобоса в первую очередь.

ЖИТЕЛЕЙ! ФОБОСА! В ПЕРВУЮ! ОЧЕРЕДЬ!

ЗАМОЧИМ! ЗАМОЧИМ! ЗАМОЧИМ!

Вслед за отважными защитниками Родины строевым шагом пытались идти и подпевать женщины лёгкого поведения, в которых тоже пылал огонь возмездия, а уже вслед за ними с огромными ящиками, заполненными алкоголем и наркотиками, тащились ещё несколько солдат. И вот, загрузившись в корабли, люди начали готовиться к взлёту. Пятеро милиционеров имели высшее техническое образование и знали, как управлять ракетами. До эры оргонных двигателей космические путешествия не являлись возможными, и максимум, куда могли долететь земляне, это до Луны, да и то за несколько суток и обходилось это очень дорого. Первый изобретатель оргонных аккумуляторов Вильгельм Райх, замученный научной инквизицией в середине двадцатого века, так и не смог проработать свои идеи до конца, но его потомки их воскресили, дополнили и воплотили в жизнь. Оргонная энергия (она же "жизненная энергия", "космическая энергия") обладает следующими основными свойствами: 1) она свободна от массы, не имеет ни инерции, ни веса; 2) она присутствует всюду, хотя и в различной концентрации, даже в вакууме; 3) она является средой электромагнитных и гравитационных взаимодействий, субстратом большинства фундаментальных природных феноменов; 4) она находится в постоянном движении и может быть наблюдаема в соответствующих условиях; и так далее. По Райху, оргонная энергия естественно течёт вверх и вниз по телу параллельно позвоночнику. Кольца панциря формируются под прямым углом к этим потокам и препятствуют им. Райх указывает, что не случайно в нашей западной культуре сформировалось утвердительное движение головы вверх-вниз, в направлении потока энергии по телу, отрицательное же движение головы из стороны в сторону – это пересекающее поток движение образования панциря, защиты. Защитный панцирь отрезает нас от нашей внутренней природы, но также и от социальных страданий вокруг нас. "Из-за трещины в современном человеческом характере природа и культура, инстинкт и мораль, сексуальность и успех считаются несовместимыми. Единство культуры и природы, работы и любви, морали и сексуальности остаются несбыточной мечтой, пока человек отвергает удовлетворение биологических требований естественной (оргастической) сексуальности. При этих условиях истинная демократия и ответственная свобода остаются иллюзией..."

Идея использовать сексуальную энергию для космических перелётов впервые пришла в голову тантрическому физику Свами Випасананде Шри Будде Йохансону Дасу, когда во время исследования дальних областей человеческой психики при помощи тантрических ритуалов (в специально оборудованном помещении) он и его ассистентка на пике одновременного оргазма неожиданно поднялись в воздух и висели так около пятнадцати минут. Возник вопрос: можно ли передвигаться при такой левитации или нет. Дальнейшие эксперименты показали, что можно. И вот наконец оргонные двигатели заняли почётное место в космическом кораблестроении. Были открыты школы оргонавтов, куда шли преимущественно люди с гипертрофированным либидо, иногда направляемые туда на реабилитацию прямо с сеансов психоанализа, и онанисты, наконец-то нашедшие способ направить свой огромный потенциал на пользу человечеству. Новая профессия быстро стала популярной, уважаемой и хорошо оплачиваемой. Уже не только люди с сексуальными отклонениями шли в оргонавты, но и обычные честолюбивые девушки и юноши. На корабле они помещались в специальные комнаты, подключались при помощи позвоночных разъёмов к соответствующему оборудованию и мастурбировали, рассматривая эротические фильмы, стараясь продлить процесс как можно дольше. Иногда оргонавты вели процесс по цепочке, а в китайских ракетах (одно время китайцы активно терраформировали Венеру, но из этого ничего не получилось) вместо онанизма использовалось естественное совокупление, что не получило должного распространения в остальном цивилизованном мире в связи с другой конструкцией ракет. Итак, наши земляне загрузились наконец в корабли [уже третий раз это повторяю!] и полетели на Фобос. Для быстроты полёта на каждой ракете мастурбировали одновременно по два человека, перед которыми показывали стриптиз по три женщины сразу.

Самая скверная новость настигла землян возле Луны, когда неожиданно выяснилось, что ящики с "ужасной шрапнелью" они оставили на родной планете. Алкоголь не забыли, а оружие забыли. Придорожный рвал и метал, но разворачивать ракеты не стал, поскольку, как известно, возвращаться – плохая примета. Да и разве они не справятся с какими-то жалкими фобосятниками без лазерных пистолетов и бластеров? Да без проблем! Боевой дух землян ещё больше окреп, и пока оргонавты гордо мастурбировали, остальные пели всё ту же песню Коли Геббельса, которая им очень понравилась.

Итак, стоял жаркий летний день. Те, кому был не особо интересен Едзикюль и его сватовство, отправились на Большой Кратер купаться. Неожиданно атмосферу прошили две ракеты и помчались куда-то в сторону универсама.

– Это ещё что за хрень? – удивился кто-то. – Может, гуманитарную помощь какую прислали?

Спешно одевшись, все помчались туда, недоумевая, что же случилось. Что это были за ракеты?

О том, что началась война, никто не мог и подумать...

Ракеты плюхнулись на центральную площадь, и вокруг них тут же столпились зеваки. Далеко возле таможни стояли её удивлённые работники – они не могли понять, почему ракеты не приземлились на космодроме, а решили сесть в городе. Наконец шлюзы открылись и из них полезли земные милиционеры, вразнобой поющие всю ту же песню. Они были уже порядочно пьяны и наркотизированы.

За их спинами появилось несколько человек в обычной одежде, а так же и несколько женщин. Оставшийся в одной из ракет интеллектуальный милиционер спешно ставил виртуальные глушители на информационные выходы Фобоса и запускал в местное киберпространство зонды-шпионы. Ни марсиане, ни лунатики не должны были узнать о захвате мирного Фобоса.

– Земляне, земляне! – в ужасе пронеслось по толпе.

– Где Ожанук?! – заревел предводитель. – Где эта расистская мразь?

Инспектор же Русаков, правая рука Придорожного, под влиянием алкоголя почему-то наоборот стал добродушным и что-то зашептал своему коллеге на ухо. Он предлагал ему взять Фобос не силой, а дружбой, то есть дать аборигенам познать алкоголь и наркотики и тем самым изменить их образ мышления в свою пользу, завоевав их изнутри.

– И самим бухла мало! – рявкнул в ответ Придорожный. – Эй вы, фобосятники! Мы, земляне, объявляем вам войну! Теперь ваша планета принадлежит нам! Пацаны, на штурм!

Что именно нужно было штурмовать, он не уточнил, однако для его армии было достаточно и этого приказа. Возможно, они даже и не знали точного значения слова "штурм". В итоге, заслышав приказ, земляне тут же помчались в разные стороны с целью устроить как можно больший бардак. Все они орали, пели и наводили ужас своим антисоциальным поведением. Один милиционер сел на цветочную клумбу и принялся испражняться на самый красивый цветок, громко хохоча. Два других подлетели к группе перепуганных девушек из швейного училища и начали нагло хватать их за груди и плевать им в лицо, а когда кто-то из местных жителей попытался возмутиться, ему нанесли страшный удар в лицо, и он упал без сознания. Ещё один интервент вырвал у жителя Фобоса банку с шоколадным сиропом и что есть силы швырнул её в окно ближайшего дома – естественно, выбив стекло. А ещё один расколотил о свою голову бутылку с водкой и, расставив руки, пошёл прямо на толпу, гогоча, точно гусь. Закричав от ужаса, жители Фобоса побежали в разные стороны. Так за какие-то несколько минут планета оказалась захвачена. Горланя свой гимн, захватчики обняли друг друга за плечи и, построившись в пять рядов, маршем отправились по всем улицам города. Из окон домов на них с ужасом взирали местные жители.

Именно в это время на пути Придорожного и его армии предстал застывший посреди тротуара Едзикюль Гурум-Зивор в подозрительно ярком одеянии. Погрузившись в собственное "Я", он даже и не знал, что началась война. Однако, очутившись в кольце ужасного вида людей со зверскими физиономиями, философ волей-неволей вынужден был уделить им частицу своего внимания.

– Ты кто такой?! – выкрикнул один из землян, окуклившись сильным удивлением. Такого нелепого человека он никогда в своей жизни не видел. Подобные ощущения переживал, надо заметить, и Едзикюль. Кто эти люди – он никак не мог понять.

– Братан, да кто же ты такой, в самом-то деле?! – выкрикнул и Русаков.

Молчание Едзикюля продолжалось. Ему нечего было ответить и нечего было спросить. Ему было абсолютно и совершенно плевать на вопросы этих людей. Он был вещью-в-себе, он был замкнут сам на себя, являясь одновременно и самодостаточным, и чеготонедостаточным организмом, ибо несмотря на всю его самодостаточность, ему всё же чего-то недоставало.

– А, не хочешь говорить! Тогда, может, выпьешь с нами?

Скрутив философа, они силой открыли тому рот и влили в него грамм сто водки. Едзикюль зафыркал, зашипел и начал отплёвываться, а земляне радостно заржали.

– Теперь ты наш! Ты прошёл крещение! – кричали они, хлопая его по плечу. Один из землян поднял с асфальта колпак и вновь нахлобучил его на голову мыслителя.

В связи с тотальной абстиненцией Едзикюль очень быстро опьянел и, войдя в новое состояние сознания, прежде ему совершенно незнакомое, опознал себя наиболее остро, чем прежде. Теперь у него наконец нашёлся ответ на вопрос, кто он такой. И огонь Едзикюлевского солипсизма запылал с новой силой.

– Я БОГ! – крикнул он и победоносно задрал голову.

Земляне закатились от хохота. Странное выражение – "закатились от хохота". Куда – закатились? С какой целью? М-да, каких выражений только люди не придумают... Короче, земляне, заслышав слова Едзикюля, принялись истерично ржать, пока наконец Придорожный резко не стукнул философа кулаком по голове и не рявкнул:

– ТЫ ШУТ!!! – рявкнул лейтенант. Все снова начали ржать, и Придорожный вместе со всеми. Скрутив руки Едзикюля неизвестно откуда взявшейся длинной верёвкой, земляне продолжили своё триумфальное шествие, а мыслитель бежал вслед за ними, словно пленённый мустанг. В озере его лица плескалась блаженная улыбка.

За украденную идею с бумажками (глава 5) огромное спасибо локальному экономическому гению Сергею Юркову, который в нетрезвом виде ко мне с аналогичными бумажками заявился.