Господь Бог уверенно поджаривал город на сковороде лета. Молодой человек по фамилии Гуттенморгов шёл по улице и вдруг понял, что ходить тупо. По сей причине он медленно, словно складной метр, опустился на асфальт и обрёл в этом состоянии сказочное блаженство.

Свернувшись на асфальте в позе эмбриона, Гуттенморгов, дабы социальная депривация была как можно более полной, закрыл глаза и что есть силы прижал к ушам ладони. Вокруг него взад-вперёд ходили персональные вселенные, то есть люди, которые считали себя центрами всего, а в бездействии Гуттенморгова видели для себя страшную угрозу, хотя какую именно - неясно. Ну лежал бы он и лежал, зачем обращать на него внимание? Эх, если бы всё было так просто...

- Молодой человек, вам плохо? - легко сминая противоакустическую броню, спросил женский голос.

- Теперь - ДА! - отчётливо ответил Гуттенморгов, надеясь, что дал исчерпывающий ответ.

- Что вы хотите этим сказать?

- Может, "скорую" вызвать? - поинтересовался ещё кто-то.

"Не дают спокойно полежать", - устало подумал Гуттенморгов, начиная медленно, словно песчаный червь, перекатываться куда-то в другое место.

- Наверное, из больницы сбежал, - высказала предположение какая-то женщина. - Нормальные люди по земле не катаются.

"Много ты знаешь о норме, дура, - подумал Гуттенморгов. - Пошли вы все на хрен, идиоты. Бегаете, копошитесь, а толку-то? И пускай вам кажется, что толк этот где-то есть - всё это самообман. А касаемо лежания: даже если и непонятно толком, какой в нём смысл, это кажущееся бессмыслие и то более осмыслено, чем ваше хождение туда-сюда. Всё равно рано или поздно вы все сдохните, так какой тогда смысл что-то делать? Нужно просто лежать - и всё. Изначально всё делается неправильно. Начиная с родильных домов. Новорожденного не нужно обучать никакой речи, речь вообще нужно запретить, а всех, кто пытается ей обучить или обучиться - расстреливать без суда и следствия, а потом и самому самоуничтожаться, чтобы идиотов меньше было. Додумались же - наклеивать на всё ярлыки. Ну и мирок. И угораздило же меня здесь родиться. Насколько меньше было бы у человека проблем, если бы он не умел мыслить. Пускай бы он шёл по жизни на ходулях инстинкта, как какая-нибудь мокрица, и не мучался бы глупыми вопросами о смысле бытия и методах зарабатывания денег. А то лежишь тут, а они ещё и лезут. Дебилы. Заебали. Чего привязались, спрашивается?"

Кто-то пытался его поднять. Гуттенморгов задёргался и снова упал на асфальт.

- Да пускай он лежит, если уж так хочет, - внёс предложение некий мудрый мужик, и Гуттенморгов мысленно швырнул в него букет благодарностей и пожелания всяческих жизненных благополучий.

- Как это "пусть лежит"?! - возмутились хором несколько человек, в которых Гуттенморгов тут же мысленно бросил всевозможные проклятья.

Его снова куда-то потащили. Гуттенморгов нехотя вскочил, вырвался, отбежал на пару метров и снова лёг, зарывшись в кустарник возле какого-то здания. Его философский вид (взъерошенные короткие волосы и настороженный взгляд из-под плюсовых очков) многих отпугнул, какая-то старушка, крестясь, побежала прочь, то и дело оглядываясь и в результате снова крестясь. Закрыв голову руками, Гуттенморгов глубоко задышал, стараясь быстрее войти в какой-нибудь транс, чтобы отключиться от внешних раздражителей. Однако неподдельный интерес обывателей к его проблеме от этого вовсе не уменьшился. Спасался он от них переползновениями и перебежками, и в итоге скоро за его действиями внимательно следила целая толпа, тем самым напрочь убивая все его попытки замкнуться в себе и найти уединение.

Армия зрителей разделилась на сочувствующих и противостоящих. Одни утверждали, что Гуттенморгова нужно поднять, другие - что оставить "как есть".

- Может, это философ? - спросил кто-то.

Гуттенморгов усмехнулся, и улыбка эта была замечена.

- Смотрите, он ещё и ухмыляется!

- Сволочь!

- За людей нас не считает даже!

- Представьте, что было бы с цивилизацией, если бы все люди вот так вот лежали как овощи!

- Ужас!

- Скотина! Скотина!

Гуттенморгова взяли за ноги и стали тащить из кустов наружу. Затрепыхавшись, он начал врываться в землю словно крот, яростно разбрасывая её в разные стороны, в частности на восток и запад. Его снова отпустили.

- Да пускай лежит, чё вы к нему пристали?

- Пропустите, пропустите, милиция!

Этого ещё не хватало...

- Молодой человек, меня зовут сержант милиции Портупейкин. Я хотел бы узнать, на каком основании вы нарушаете общественные порядки и будоражите общественное мнение?

- А я, - сказал Гуттенморгов, - хотел бы узнать, на каком основании вы нарушаете моё уединение.

Сержант Портупейкин растерялся. О таком повороте сюжета он не подумал.

- Общественное мнение важнее индивидуального, - выдавил он наконец.

- Психология масс! - скривился Гуттенморгов. - Вы так говорите потому, что у вас нет собственного мнения. Ваше мнение - это мнение толпы. Вас нет. Есть только толпа. Масса. А вас самих - нет. Есть только ваше коллективное мнение. Так что отъебитесь, несуществующие! - и он снова полез в кусты.

Парой секунд спустя растревоженный его словами милиционер подался туда же.

- Подождите! - взмолился он. - Не ускользайте от диалога! Неужели вы хотите сказать, что я не прав, и что - наоборот - индивидуальное превыше общественного? Но в школе милиции нам говорили другое! Я проходил там курс философии и...

- Я отказываюсь отвечать на ваши вопросы.

- Без присутствия своего адвоката? - попытался пошутить разговорчивый милиционер. У него было широкое краснощёкое лицо с ямочкой на подбородке и русые волосы, а выражение морды он имел добродушное, наивное и по этой причине слегка глуповатое. Роста милиционер был среднего, сложения - крепкого.

- Да пускай лежит, чё вы к нему пристали? Просто засуньте его в кусты поглубже, чтобы никто не видел - и всё.

Так и порешили. Общими усилиями и стараниями самого Гуттенморгова он был запихнут в самую гущу растений и там оставлен, но, правда, ненадолго. После того, как милиционер всех разогнал и прежде, чем часть зрителей вернулась, к нему пробралась какая-то особа и зашептала:

- Мужчина, я живу недалеко, пойдёмте ко мне, я живу одна, и мне так грустно, я хочу, чтобы у меня был свой мужчина, пускай даже и с философским оттенком, я на всё согласна, даже на это!

- Вам сколько лет? - устало спросил Гуттенморгов.

- Двадцать.

- А хотели бы, чтобы было одиннадцать?

- Хотела бы! - обрадовалась девушка. Причёска у неё состояла, упрощённо говоря, из двух хвостиков, торчащих по бокам головы, как у маленькой девочки.

- Тогда прощайте, - сказал Гуттенморгов

- То есть как это "прощайте"?!

- Найдите себе кого-нибудь другого. Я вам не пара.

- Но почему?

- Мне так кажется.

- Вот именно что "кажется". На самом деле мы очень близки, это мне подсказывает врождённая женская интуиция.

- Вы заблуждаетесь. Уходите. Я не вижу смысла с вами дискутировать.

Заплакав, девушка побежала прочь. Гуттенморгов расслабился и ощутил, как приятно пахнет сырая земля. Он открыл глаза: какой-то жучок ковылял по своим делам прямо перед его носом, волоча в лапках ветку. "И этот туда же, - подумал Гуттенморгов. - Суетятся, суетятся, а всё равно ведь все сдохнут в итоге..."

Вскоре вокруг снова собралась толпа, но в связи с нежеланием Гуттенморгова вступать с ними в общение все быстро потеряли к нему интерес и разбрелись по своим делам, а Гуттенморгов остался лежать. Это ему нравилось. Внутренний монолог медленно, но замедлялся.

Когда почти стемнело, послышались шаги.

- Эй, вы ещё здесь? - с этими словами кто-то пробирался сквозь кусты.

Гуттенморгов медленно выплыл из небытия и понял, что снова вернулся разговорчивый милиционер. Он вспомнил, как прекрасно ему было в мире, где не было мыслей, и поморщился, оценив своё нынешнее состояние, в котором мысли снова наличествовали, как негативное. Посмотрев на дисплей наручных часов, он увидел, что те показывают "22:33:44", и усмехнулся, вспомнив, что когда он смотрел на них в предпоследний раз, дисплей высвечивал "11:22:33".

- Можете мне не отвечать, я сам с вами разговаривать буду, - продолжал милиционер. Гуттенморгов медленно развёл веки, и сквозь шаль темноты, наброшенную на их регион, различил, что визитёр на этот раз одет уже в штатское, а значит, пришёл не с профессиональной миссией. Он начал снова зарываться в землю.

- Понимаете вы что-то во мне задели. Какую-то струнку, наверное. Я всё время о вас думал. Весь день. Можно я лягу рядом с вами, а? - милиционер, даже не дожидаясь ответа, и правда прилёг рядом с Гуттенморговым, что совсем уж ни в какие ворота не лезло. Почему они все к нему пристают?!

Снова послышались шаги, и посапывание двух неофилософов нарушил вкрадчивый женский голосок:

- Мужчина, а, мужчина? Вы ещё здесь?

Опять она... От женского голоса мозг Гуттенморгова подёрнуло пеленой самых разных мыслей. Девушка села на кого-то сверху и завизжала, осознав, что взгромоздилась не на того. Ибо в кустах лежало двое мужчин!!!

Сверху открылось окно, и семейный дуэт с руганью выплеснул на троицу ведро воды. Гуттенморгов недовольно заворочался и присел.

- Кто здесь? - прошептала девушка.

- Сержант милиции Портупейкин! - тут же представился милиционер.

- А у вас форма есть?

- Сейчас нет. Я не на работе.

- А где... Ах, вот же он... - девушка нащупала ногу, а затем и шею Гуттенморгова. - Ох, мужчины, мужчины, что же мне делать-то с вами?.. Портупейкин, а вы женаты?

- Никак нет! - грустно ответил сержант. Голова у него была большая и круглая, словно футбольный мяч.

- Но почему?

- У меня сложный характер!

- У меня тоже сложный характер! - обрадовалась девушка.

- Вот и валите оба отсюда, - встрял в их милую беседу Гуттенморгов. - Дайте человеку побыть одному, в конце-то концов!

- Может, и правда пойдём? - с надеждой спросила девушка.

- Извините, но нам придётся вас покинуть, - сказал милиционер с грустью в голосе. Они уже стояли, держась за руки. Гуттенморговым овладевало глубокое умиротворение: в конце концов, благодаря ему только что нашли друг друга два одиноких человека со сложными характерами.

- А может, и его с собой возьмём? У нас три комнаты... Правда, в одной живёт мой батя, но я не думаю, что он будет против. Батя у меня мировой.

- Как вам предложеньице? - уточнил у Гуттенморгова Портупейкин.

- Я вынужден ответить отрицательно.

- Меня, кстати, зовут Консоль, а вас? - уточнила девушка у милиционера.

- Я - Наган.

- Какое странное у вас имя... Как у пистолета прямо...

- Можно подумать, у вас оно не странное, - проворчал сам себе под нос Гуттенморгов.

Впрочем, на его реплику никто не обратил внимания. Наган и Консоль смотрели друг на друга влюблёнными глазами.

- А вас как зовут? - наконец спросили они хором у мрачно сидящего Гуттенморгова.

- Гуттенморгов.

- А имя у вас есть?

- Считайте, что нет. Имена нужно запретить. А если кому-то при рождении дали имя - нужно умертвить и того, кто дал, и того, кому дали. Фамилии же - чёрт с ними, пускай остаются на всякий случай ещё какое-то время.

- Глупость какая! - воскликнула Консоль. - Ведь если не будет индивидуальностей, то как же мы будем друг друга различать? - и она внимательно уставилась на Гуттенморгова, уверенная, что этим аргументом сразила его наповал.

- А зачем друг друга различать?

- Как "зачем различать"? - растерялась девушка.

- А вот так.

- Ну, я не знаю.... Ну, чтобы различать...

- Но зачем нужно кого-то различать?

- Что-то я вас не пойму, - вмешался Портупейкин. - Днём вы говорили, что индивидуальное превыше общественного, а сейчас утверждаете, что индивидуальность не нужна вообще. Тогда как же быть? Нужно отказаться и от того, и от другого? Но ведь это же невозможно!

- Да он и сам себя не понимает! - осенило девушку.

- Точно! - прозрел и милиционер.

- Вы ведёте себя так, - сказал Гуттенморгов, - как будто вы себя понимаете.

- Что касается меня, то Я себя понимаю, - уверенно сказала Консоль. - Я хочу выйти замуж и родить ляльку. Чего же тут непонятного? Всё понятно. А ты, Наган, себя понимаешь?

Портупейкин стыдливо потупился и затоптался на месте, как будто обеими ногами тушил окурки.

- Если честно, то не совсем.

- А как же вы тогда живёте? - удивилась Консоль, скользя взглядом с мужчины на мужчину. - Как же вы тогда живёте, если и сами себя не понимаете? И что, все мужчины такие?!

- Я знаю одну особу женского пола, - сказал Гуттенморгов, - которая тоже себя не понимает.

- Не может быть!

- Вам дать адрес?

- Дайте. Я завтра к ней схожу. И докажу вам, что вы не правы.

- Улица Мойши Розенберга, дом 45, квартира 34. Спросить Таню. Можете прямо сейчас сходить, она всё равно не спит.

- Почему?

Гуттенморгов немного помолчал.

- Потому что меня ждёт.

- Как?! - вскричала Консоль. - Она ваша жена? Вы женаты?

- Нет. Не женаты.

- Надо же, его дома ждут, волнуются, а он тут в кустах уже часов восемь валяется! - возмущённо продолжала Консоль.

- Вставайте, и мы проводим вас домой, если хотите, - предложил добрый милиционер Портупейкин.

- И заодно посмотрим на эту вашу странную женщину, - добавила Консоль.

Гуттенморгов задумался. После того, как он его облили водой (больше всего попало именно на него), ему стало немного полегче в экзистенциальном плане, и бойкот против окружающей действительности он продолжал лишь из упрямства или вообще по инерции, нежели по каким-то идеологическим причинам. Брюки и пиджак намокли, вода смешалась с землёй, превратившись в грязь... Гуттенморгов поправил очки.

- Ладно, пошли, - сказал он. - Здесь, в принципе, недалеко. Пара кварталов всего.

Они помогли ему подняться и отправились в путь по ночному Потребительску. Нужный им дом действительно находился всего в двух кварталах от той локации, где какое-то время назад лежал Гуттенморгов. Было полдвенадцатого ночи, на улицах зажглись светляки: огромные как согнутые в виде вопросительного знака гориллы, эти экзотические насекомоподобные инопланетяне стояли на каждом углу, разгоняя сгущающийся мрак своим естественным сиянием. Само собой, это оплачивалось из городского бюджета. Необходимая историческая справка: остров Худобедно, на котором я расстелил полотно этой повести, в буквальном смысле слова откололся от Российской части Евразии несколько веков назад, когда по Земле шарахнуло несколько крупных метеоритов и часть суши ушла под воду. Таким образом, за пределами острова, на других материках и островах, проживало ещё несколько разновидностей хомосаписенс и представителей инопланетных цивилизаций, но поскольку контакт с материками был давно потерян по политическим и географическим причинам, новостей оттуда поступало крайне мало, а те, что всё же просачивались сквозь информационное сито острова, были либо очень скудными, либо откровенно фантастическими. Основная масса населения концентрировалась в полуразрушенном-полувосстановленном мегаполисе, носящем название Потребительска, тогда как сам президент островного государства осуществлял руководство страной из крепости, расположенной посреди пустыни в сотне километров от столицы.

- А лялька у вас есть? - заинтересованно спросила Консоль.

- Мы сами как ляльки, - мрачно ответил Гуттенморгов. - Взрослый человек хуже ребёнка.

- А когда вы планируете завести ляльку? - не унималась Консоль. - Вы, наверное, только недавно вместе живёте, раз у вас ляльки нет.

- Род нужно завершать, а не продолжать. Так говорил Голгофер. После себя нужно ставить точку, а не запятую или троеточие. Всё бессмысленно.

- Не может быть! - вскричали хором Портупейкин и девушка. - Смысл есть во всём! И особенно в этом!

Гуттенморгов лишь отмахнулся.

- А кем вы работаете? - спросила наконец Консоль.

- Я?

- Да.

- Учителем.

- УЧИТЕЛЕМ?! - вскричали в шоке Консоль и Наган.

- И что же вы преподаёте? - уточнил милиционер.

- В контексте нашего знакомства это не играет никакой роли.

- Но что могли подумать ваши ученики, если бы увидели вас там, в кустах? - мужчины шагали быстро, и Консоль вынуждена была за ними чуть ли не бежать.

- Мне наплевать на такую гипотетическую ситуацию.

- А я думала, вы писатель.

- Писателей нужно запретить, а тех, кто станет этому сопротивляться, отправлять на рудники. Всё, пришли.

Они стояли перед старой пятиэтажкой. Когда троица вошла в подъезд, им в лица сразу же ударил антисоциальный запах табачного дыма, алкоголя и пота. И не удивительно, ведь подъезд до отказа был набит подростками всех мастей. Они стояли настолько плотно, что сквозь их кашу приходилось пробиваться словно ледоколу через арктические льды. В целом ситуация напоминала наземный транспорт в час пик, когда пассажиру, зажатому в середине, нужно пробраться к выходу. Никогда ещё Консоль с Наганом не видели столько подростков в одном подъезде.

Кто-то играл на гитаре, кто-то целовался, курили же практически все. Перепуганную Консоль два раза ухватили за ягодицы и три раза за грудь, а один раз Гуттенморгов с Портупейкиным её вообще едва не потеряли, когда кто-то попытался ёё у них конфисковать, и если бы не отважный милиционер, трудно предположить, что от неё осталось бы к утру. Одновременно рассказывались анекдоты, исполнялись песни под гитару, пересказывались со всеми подробностями свои сексуальные подвиги, а двух обнажённых девушек взад-вперед проталкивали сквозь толпу с этажа на этаж, при этом, естественно, их тиская, от чего те периодически издавали звуки, призванные обозначать крайнюю степень удовольствия.

Наконец они добрались до нужной квартиры на пятом этаже, и Гуттенморгов позвонил в дверь.

- И всё равно я не верю, что есть женщины, которые себя не понимают, - уверенно сказала Консоль.

Наконец дверь отворилась, и все увидели высокую женщину крепкого телосложения с суровым, как у фрёкен Бок, лицом.

- Так-так-так, - произнесла она угрожающе, но относилось это, как быстро все поняли, не к позднему возвращению Гуттенморгова и не к его загрязнённому внешнему виду, а к тусующейся в подъезде молодёжи. - Я ВАМ ЧТО ГОВОРИЛА: БОЛЬШЕ ЗДЕСЬ НЕ СОБИРАТЬСЯ!!!

Закричав от ужаса, стоящие вверху подростки ломанулись вниз, сминая остальных, кто-то даже карабкался по чужим головам, и скоро из подъезда вынеслась огромная колонна человек в семьдесят и поспешно умчалась прочь, оставив после себя много мусора, жуткий запах и пьяного юношу в кепке, спящего на полу в куче женского белья.

- Ловко вы их! - промолвил наконец Наган Портупейкин. - Даже я, милиционер, сражён вашим подходом к манипулированию антисоциальными элементами. Не поделитесь ли опытом?

- Гуттенморгов, это кто? - недоумённо обратилась к Гуттенморгову крупная женщина. - И где ты был? И почему ты весь в грязи?

- Слишком много вопросов в одном конверте, - ускользнул от ответа тот. - У этой девушки тоже к тебе есть вопрос, она специально для этого сюда и пришла.

- Какие у вас, интересно, ко мне могут быть вопросы? - пристально посмотрела на Консоль хозяйка квартиры. - Ведь я вас не знаю.

Девушка замялась. Эта женщина была выше её на голову и значительно старше. Даже Портупейкин - и тот терялся в её присутствии. Но наконец Консоль не выдержала и выпалила:

- Скажите, а вы правда себя не понимаете?

Наступило кратковременное царствование тишины. Слышно было, как шумно дышит милиционер и как в квартире на одном из нижних этажей кто-то кашляет.

- Гуттенморгов, ты кого сюда привёл? - возмущённо обратилась крупная хозяйка квартиры к своему не то сыну, не то мужу.

- Это Наган и Консоль, - представил новых знакомых Гуттенморгов.

- Какие удивительные у них имена! - воскликнула крупная женщина. - Может, пройдёте?

Они и правда вошли в квартиру, удивлённые такому внезапному гостеприимству внешне недружелюбной хозяйки. Возможно, её привлекли их имена, раз она так внезапно сменила имидж. Грязный Гуттенморгов сразу направился в ванную, а гости вслед за хозяйкой двинули на кухню.

- Это вы - Таня? - уточнила у женщины Консоль.

- Да, - удивлённо ответила та. - А вы откуда знаете?

- Нам этот молодой человек сказал, - указала Консоль в сторону ванной. - И ещё он сказал, что вы себя не понимаете, а я не верю, что женщина может себя не понимать. Вот взять мужчин - они себя почти всегда не понимают. А женщины понимают.

- А может, женщины только думают, что себя понимают?

- Да вы и правда странная! - вскричала Консоль. - Ой-ой-ой, у меня с глазами что-то! - она начала испуганно тереть руками свои органы зрения, и милиционер Портупейкин начал делать то же самое, ибо на их глазах Таня становилась всё меньше и меньше, младше и младше, пока наконец не стала миниатюрной симпатичной девушкой лет двадцати с небольшим. Очевидно, её масштабирование объяснялось тем простым фактом, что когда она на кого-то злилась, то становилась большой и взрослой, а когда пребывала в нормальном расположении духа, то обретала вполне миловидную, располагающую к дружескому общению наружность.

В кухню вошёл Гуттенморгов в трико и серой футболке. Увидев уменьшившуюся сожительницу и удивлённые лица Нагана и Консоли, он усмехнулся, и в конце концов гости тоже рассмеялись, хотя и несколько натянуто, ибо не могли понять, на каких физических законах основаны такие удивительные трансформации.

Таня поставила чай.

- Хотите, расскажу смешную историю? - спросил Портупейкин и, не дожидаясь ответа, тут же начал рассказ. - Прихожу я как-то в магазин, за носками. А у прилавка стоит мужик и ругается с продавцом. Мол, вчера он купил у них носки, а оба оказались на правую ногу. Продавец ему вежливо так говорит: "Гражданин, вы что, с дуба рухнули? У носков нет деления на левые и правые, их можно на любую ногу натягивать", а мужик ему: "Вы некомпетентный продавец, вы даже не знаете, что на самое деле носки бывают и правыми, и левыми. Дайте мне, - говорит, - книгу жалоб!" Ха-ха-ха!

Однако, кроме самого милиционера, над его шуткой почему-то никто не рассмеялся.

- Не смешно разве? - удивился Портупейкин.

- У нас есть друг один, - сказал Гуттенморгов, - он тоже очень любит пошутить.

- Это ты про Тараса? - уточнила жена.

- А про кого же ещё...

Тут позвонили в дверь.

- Господи, ночь ведь уже! - воскликнула Таня, начиная снова увеличиваться.

- Схожу открою. Может, Виталий опять пьяный или ещё кто...

Он вышел в коридор и скоро вернулся с человеком в белом халате, чемоданчиком и ватно-марлевой повязке, закрывающей пол-лица. На голове у него был докторский колпак с красным крестом.

- Органы Государственного Здравоохранения! - незнакомец распахнул перед всеми какой-то документ и тут же быстро его закрыл. - В городе свирепствует синтаксия, всем жителям нужно немедленно поставить прививки.

- Какие ещё прививки? - возмутилась Таня. - Не хочу я никаких прививок!

- А вы что, по всем квартирам ходите? - удивилась Консоль.

- По всем, - устало произнёс доктор. - Кто первый? - он извлёк из чемоданчика шприц.

- А почему вы по ночам-то ходите? Что, если бы мы уже спали? - не унималась Таня.

- А я сперва на окна посмотрел - у вас свет горел, - доктор достал огромную тетрадь и принялся туда что-то записывать. Кожа у него была смуглая, а глаза - монголоидного типа. - Кто хозяин квартиры? Вы? - указал он на Портупейкина.

- Я, - сказал Гуттенморгов.

- Как ваша фамилия?

- Гуттенморгов.

- Спускайте штаны, Гуттенморгов.

- Да пошли вы на хрен со своими прививками!

- Я считаю, - сказал Портупейкин, - что прививки всё-таки нужно сделать. А то потом не дай Бог заразимся этой... как её.. синтаксией... и станем её разносчиками. Давайте, ставьте мне первому! - и он отважно поднялся и обнажил правую ягодицу. Единственное, чего он боялся - это машин, забивающих сваи. Однажды в детстве он ехал с матерью в трамвае и через окно увидел такую машину, а ночью ему приснилось, будто он попал между сваей и той штукой, которой сваи забиваются, и его вот-вот должны расплющить. Сейчас Портупейкин, конечно, понимал, что всё это глупости, но подобные машины тем не менее на всякий случай обходил стороной.

- Вот и чудесно! - обрадовался доктор, чей голос сквозь повязку звучал очень глухо. Наполнив шприц какой-то жидкостью, он ловко вогнал иглу в храбрый милицейский зад. - Спасибо за сотрудничество. Ваша фамилия и домашний адрес?

Портупейкин назвал, и доктор снова сделал какую-то запись в тетрадке. Таня смотрела на него очень внимательно, словно надеялась сквозь марлю разглядеть какое-то забытое детское воспоминание, неизвестно каким образом запечатлевшееся на лице доктора.

- Следующий! - воскликнул тем временем тот.

- Консоль? - Портупейкин выжидающе посмотрел на девушку.

Та сидела на стуле, глядя на доктора чистыми и честными, как у ребёнка, глазами.

- А что это за болезнь такая - "синтаксия"? - с любопытством спросила она. - Я никогда о такой не слышала, - призналась она смущённо и добавила с вызовом в голосе: - Хотя кроссворды разгадывать люблю! Я эрудированная!

- О, синтаксия - это очень опасная болезнь, - оживился доктор. - Вирус её был создан искусственным путём. Проникая в жертву через средства массовой информации, синтаксия попадает в мозг и воздействует на... э... на те участки мозга, которые ответственны за построение предложений. Сначала у больного исчезает само понятие окончания предложений, и он, начав разговор, никак не может остановиться, или же, наоборот, останавливается на середине предложения и смотрит на вас с таким видом, будто вы что-то сделали не так. Потом начинается самое интересное: жертва синтаксии... это... А-ха-ха-ха-ха-ха!!! - расхохотался, не выдержав, "доктор", срывая с себя повязку и головной убор.

- ТАРАС!!! - возмущённо завопили Гуттенморговы.

Псевдодоктор, жизнерадостный брюнет с раскосыми глазами и короткой, но густой растительностью на смуглом лице, радостно потряс в воздухе сцепленными руками и, торжествующе улыбаясь, обозрел всех собравшихся на кухне.

- Ловко я вас разыграл, ха-ха-ха!

- Что ты ему вколол, кретин? - тихо спросила Таня.

- Кетамин! Чистый! В мышцу! Три куба! Супершутка! Ха-ха-ха! А теперь садимся и будем ждать прихода.

Наступила, скажем так, гробовая тишина, которую нарушил робкий голос Консоли:

- А что такое "кетамин"? Вы не думайте, я эрудированная, но бывают же моменты, когда встречается какое-то незнакомое слово...

- Я есмь представитель внутренних органов сержант милиции Наган Портупейкин! - севшим от волнения голосом, но в то же время стараясь казаться грозным произнёс уколотый милиционер. - И сейчас я вас арестую сами понимаете за что.

Тарас побледнел, улыбка с его довольной рожи сползла. Однако находчивый шутник не растерялся.

- А, я понял! - воскликнул он весело, но было хорошо видно, что веселье это натянутое, словно канат над пропастью, который, похоже, вот-вот лопнет, не взирая на то, что по нему идёт человек. - Вы меня тоже решили разыграть! Никакой ты не милиционер! - и Тарас расхохотался. - А я-то, дурак, повёлся! Ну ладно, а теперь я пошёл! У меня дела! - он встал.

- А ну стоять! - воскликнул Портупейкин.

- Да я и так стою.

- Стоять НА МЕСТЕ! - милиционер полез к заплечному луку, но вспомнил, что сейчас нерабочее время и нервно потряс рукой. - Кто вы такой, а ну отвечайте!

- Да я никто, я просто так зашёл! - забормотал Тарас. - Кстати, я же пошутил насчёт кетамина! Это была двойная шутка, так сказать. Я вам обычную глюкозу поставил, ничего страшного.

- Тарас, а что это за документ ты вначале показывал? - поинтересовался Гуттенморгов.

- Да это ж мой проездной был... Ну ладно, а теперь я всё-таки сваливаю. Завтра на работу рано...

- Стоять, я сказал!!! - рявкнул Портупейкин.

- Товарищ сержант, можно мы с ним удалимся на пару слов? - спросил у милиционера Гуттенморгов.

Ситуация была идиотской, как книги Мишеля Уэльбека, но тем не менее выйти из неё нужно было достойно. О чём говорили Гуттенморгов и его друг Тарас - неизвестно, но когда они вошли, оба были мрачнее мрачного, и Гуттенморгов сказал так:

- Короче, сержант, вам представилась удивительная, уникальнейшая возможность побывать за пределами привычного пространства и времени. Если вы там ещё не бывали, конечно, - он криво усмехнулся.

- Я ведь только пошутить хотел, - виновато пробубнил на заднем плане Тарас.

- Так что лучше всего вам просто смириться и ждать, когда действие кетамина закончится.

Портупейкин попытался возмущённо взреветь, но Гуттенморгов перебил его продолжением своих мыслей:

- И поэтому сейчас нет совершенно никакой необходимости наезжать на Тараса, потому что вину свою он осознаёт...

- И-ДИ-ОТ, - отчётливо произнесла Таня, злобно зыркая на друга семьи.

- .. вину свою он осознаёт, но сделать, к сожалению, уже ничего не может. Тихо, не перебивайте. Итак, судя по тому, что он сделал вам укол внутримышечно, эффект начнётся минут через двадцать. Накроет вас не резко, как при внутривенном вливании, а медленно. Ничего страшного с вами случиться не должно. А с Тарасом будете разбираться утром, хорошо? Уффф...

Глазки Портупейкина испуганно бегали по сторонам. Без формы он чувствовал себя беззащитным, словно заяц, очутившийся в кольце волков. В глубине души он был очень лиричный и любил помогать людям.

- Чего мне ожидать? - прохрипел он наконец.

- Вы - подлецы! - заголосила вдруг молчавшая доселе Консоль. - Вы что сделали с человеком? Что вы ему вкололи?

- Тихо ты! - осадила её Таня, и девушка испуганно замолчала, опасаясь, что та снова увеличится и будет грозной и страшной.

Короче, они пошли в зал и усадили несчастного Портупейкина на диван. Когда лицо Тараса было повёрнуто ко всем, оно выглядело виноватым и тревожным, но когда же он отворачивался, лицо его расплывалось в озорной улыбке, ибо эффект трёх кубов кетамина должен был иметь потрясающие результаты.

- Может, пока мои роды посмотрим? - предложила Таня; она всем гостям их показывала. Быстро подключили проектор, повесили на стену экран, и все увидели раскинутые в стороны женские ноги, между которых торчала голова ребёнка.

- Это я! - гордо пояснила Таня дрожащим от волнения голосом.

Милиционер вдруг прокашлялся, но это ни к чему не относилось и не имело отношения ни к действию наркоза, ни к простудному заболеванию. Боже, как всё сложно... Портупейкина уже какое-то время сильно беспокоил вопрос самоидентификации. Для самого себя он давно уже разделил человечество на отвёртки и винтики: отвёртки - это те, кто выделяется из толпы и так или иначе, прямо или косвенно направляет движение цивилизации, а винтики - это масса, обезличенная и потому ничем не выделяющаяся. Себя Портупейкин, увы, относил к винтикам, что иногда его беспокоило. Понимая всю свою ординарность, он несколько терялся в присутствии людей с высоким уровнем развития, однако таковых ему приходилось встречать крайне редко - наверное, в силу специфики своей прошлой, да и настоящей работы. И в то же время сержант понимал, что и винтики тоже нужны, ибо именно они всё скрепляют. И пускай сами, без помощи отвёрток, они не могут куда-либо ввинчиваться, это не значит, что они чем-то хуже. Склонность к размышлениям в последнее время одолевала Портупейкина всё чаще. Раньше, до встречи с Гуттенморговым и его философской школой, у него на это просто не оставалось времени, но теперь, когда он понял, что жизнь гораздо сложнее, нежели принято считать, то решил уделять самопознанию гораздо больше свободных минут - и плевать, если кто-то из коллег будет над ним смеяться! Милиционеру вдруг начало казаться, что у него увеличивается лоб. Однажды он простыл и чуть не умер, и у него был бред, будто лоб у него стал большим-большим, а голова настолько тяжёлой, что он даже не мог ходить, а вынужден был тупо лежать, словно какая-нибудь дыня на грядке. В том мире его называли Человеком-головой и приходили к нему за консультациями.

- Смотрите, смотрите, это я! - не унималась Таня, изо всех сил сжимая бицепс Гуттенморгова. - ЛЕЗУ, ЛЕЗУ, СМОТРИТЕ!!!

Консоль смотрела на экран, открыв рот. Тарас не смотрел на него вообще, ибо фильм этот видел раз семнадцать, и вместо этого искоса поглядывал на задумчивого сержанта милиции, который в свою очередь также игнорировал внешний экран, исследуя экран внутренний. Выглядел он очень настороженным, ибо не знал, откуда ждать удара. О кетамине ему было известно только две вещи: что его используют в больницах в качестве наркоза и что к нему неравнодушны некоторые группы наркоманов. Со своей участью он смирился, ибо понимал, что назад пути нет.

- Подключи колонки, КОЛОНКИ ПОДКЛЮЧИ!!! - закричала Таня на мужа, или сожителя.

- Может, не надо? Поздно ведь уже...

- А ты тихо включи!

Гуттенморгов подсоединил к проектору две акустических системы "Радиотехника" и все услышали приглушённое мычание рожающей женщины.

- Это меня рожают! - гордо сообщила Таня, посматривая то на разинувшую рот Консоль, то на Портупейкина, которые на физическом плане сидели рядом, но на психологическом находились сейчас очень далеко друг от друга. - СМОТРИТЕ, СМОТРИТЕ, РУКА!!! СДЕЛАЙ ГРОМЧЕ, Я ВЕДЬ СКОРО ЗАКРИЧУ!

- Не надо "громче", - сказал Гуттенморгов. - Ночь уже.

- Да по фиг! - Таня подскочила к проектору и врубила звук почти на всю катушку. Спящий дом огласили торжествующие вопли роженицы. Гуттенморгов попытался сделать потише, но супруга снова крутанула ручку громкости вправо и немного увеличилась, начиная раздражаться. Гуттенморгов отступил.

Скоро ребёнок выскользнул из женщины полностью и...

- ЩАС! ЩАС Я ЗАКРИЧУ! - завопила Таня.

Гуттенморгов и Тарас, зная, чем всё это кончится, страдальчески переглянулись, и Тарас пожал плечами и развёл руками. Девочка, чьё лицо теперь показывали крупным планом, издала вдруг пронзительный вой, и в унисон с нею подобный звук начала издавать и Таня, при этом яростно хлопая себя по коленям. В стены застучали, а раскрасневшаяся Таня этого даже и не услышала или же просто отфильтровала. Консоль по-прежнему не отрывала взгляда от экрана, словно пыталась проникнуть в фильм, а Портупейкин имел очень отстранённый вид, вообще никак не реагируя на окружающее - настолько глубоко он задумался.

Наконец Таня позволила Гуттенморгову сделать потише, но проектор не выключила. Роженица, чуть сменив позу, начала пожирать плаценту.

- Как кошка прямо! - удивилась Консоль.

- Так делают все прогрессивные родители, - пояснила ей Таня.

Консоль с уважением кивнула и решила, что когда родит от Портупейкина ляльку, тоже съест плаценту. Таня неожиданно зарыдала, уткнув лицо в ладони. Гуттенморгов с Тарасом обняли её за плечи и принялись утешать.

- Хватит! - с того ни с сего произнёс милиционер непонятно по какому поводу. Все посмотрели на него, Тарас фыркнул, а Таня перестала плакать и теперь улыбалась, водя покрасневшими глазами из стороны в сторону. Но больше Портупейкин не желал говорить ничего, поэтому внимание снова переключилось на фильм. Но поскольку тот уже закончился, Таня встала и вырубила проектор.

Через двадцать минут Портупейкина наконец накрыло. Самое удивительное, что ничего смешного он не творил; переживание было исключительно внутренним. С ногами забравшись на диван, он сидел на нём, словно гриф на скале, настороженным взглядом обводя всё помещение. Затем взгляд его сделался таким, словно он исследовал им не внешние пределы, а внутренние, а потом и погас вовсе. Сознания милиционер не терял, но тем не менее где-то отсутствовал.

- Что вы с ним сделали?! - снова закричала Консоль, чуть не плача. Схватив широкую милицейскую ладонь, она начала её трясти и кричать: - Наган, Наган, вернись!

Вздрогнув, Портупейкин медленно перевёл взгляд на неё, после чего ещё более медленно и торжественно развернулся ко всем спиной, сжался в комочек и накрыл голову руками. В такой позе он, вероятно, и заснул. Пока он спал, все пили чай, а когда проснулся, все его по-прежнему пили, но только уже новые кружки, естественно. Было полтретьего ночи, но никто спать не хотел. Тарас рассказывал анекдоты и смешные истории, так что Консоль ни на кого уже не дулась, весело хохоча над шутками нового знакомого.

Ввиду хорошего физического здоровья не испытывая никаких побочных эффектов наркоза, краснощёкий милиционер Портупейкин вошёл на кухню, и все посмотрели на него. Выглядел он помято, но в то же время вполне достойно, а в глазах его горел огонь постижения высшей истины. Обитатели кухни, ожидающие от него какие-либо откровений ионаннобогословского уровня, застыли на месте, будто сталагмиты. "Что же он скажет? - взволнованно думали все. - Какую истину откроет?"

- Сколько времени-то? - спросил Портупейкин.

После совместного распития чайных напитков было решено: Тараса простить. Неизвестно, какие видения посетили милиционера под наркозом, но был он странно задумчив и по этой причине крайне малоразговорчив. Тараса он не ругал, но и не благодарил, и жизнерадостный бородач теперь изо всех сил заглаживал свою вину, безостановочно рассказывая всё новые и новые смешные истории.

В процессе дискуссии выяснилось, что Тарасу тридцать один год и что он бывший альпинист. Когда-то у него была мечта - покорить самую высокую гору. Целых десять лет он готовился к восхождению, затачивая зубы на более мелких пиках, и вот наконец покорил её. Оказавшись на вершине своей мечты, Тарас испытал страшное разочарование во всём, ибо вдруг осознал, что не знает, как ему жить дальше и к чему стремиться. Ему даже не хотелось слезать, и лишь два друга и подруга, с которыми он совершал восхождение, убедили его в необходимости возвратиться на грешную землю. С альпинизмом Тарас тут же завязал, чем несказанно многих удивил или даже обидел. Однако, некоторые коллеги его прекрасно понимали. Какое-то время разочарованный во всём Тарас предавался пороку алкоголизма, пока наконец не устроился преподавать физкультуру в колледж, выпускающий в мир культурологов. Там он и познакомился с Гуттенморговым, который пришёл туда на лекцию приезжего философа. Персональная же философия молодого преподавателя была очень странной и чем-то аналогичной нынешнему состоянию альпиниста: его учение не только отрицало все другие учения, но и не предлагало никакой альтернативы, что само по себе уже было чем-то новым и, следовательно, вызывало у одних людей уважение, а у других - отторжение. Тарас в силу особых причин попал в первую группу. Теперь он обрёл себя в шутках и розыгрышах, и был от этого бесконечно счастлив. Любые приколы сходили ему с рук, хотя на этот раз он перепугался достаточно сильно: ещё ни разу ему не удавалось так ловко пошутить над милиционером.

Портупейкин слушал его историю, полураскрыв рот. Он часто думал о том, как хорошо быть альпинистом и покорять горные пики, но что-то мешало ему оторвать задницу от унитаза города и воплотить желаемое в реальность. И вот перед ним сидел знаменитый живой альпинист, правда, бывший... В чём-то он понимал Тараса. Можно даже сказать, что он в связи с его историей испытал некое дополнительное, пост-кетаминовое просветление, короткое, как вспышка стробоскопа, но тем не менее чётко зафиксировавшееся в его сознании. Однако побочный эффект этого просветления оказался весьма неприятен: мозг Портупейкина, изнутри освещаемый маяком кетаминового прорыва на качественно новый уровень мышления, вызвал в памяти кошмарный образ Человека-головы из фантасмагорического бреда, и милиционер два раза моргнул, чтобы сбросить с глаз пелену наваждения. Он не хотел становиться Человеком-головой, потому что ощущал в этом какую-то непонятную угрозу. Портупейкин понимал: своими размышлениями он рано или поздно может накликать беду, ведь чем яростнее работают твои извилины, тем ближе момент трансформации, ведь чем больше и глубже ты мыслишь, тем больше твои шансы превратиться в Человека-голову. А этого он не хотел. Вообще, в новой компании он чувствовал себя не в своей тарелке, ибо переход из окружения винтиков в среду отвёрток был для него слишком уж резким. Однако, компания эта ему очень нравилась. Раньше, когда всё его окружение состояло в основном из самых обычных мужчин и женщин, он чувствовал себя среди них как рыба в воде, но сейчас сравнивал ту ситуацию, в которую дал себя вовлечь, с положением человека из низших слоёв общества, внезапно попавшего на королевский банкет. Здесь возникала некоторая дилемма: Портупейкин одновременно и боялся глубокого самоанализа, и в то же время этот запретный плод его манил, ибо когда он начинал нетрадиционно мыслить, его охватывал примерно тот же экстаз, что и любителя экстремального спорта во время очередной забавы. Но поскольку его новая фобия - страх превратиться в Человека-голову - была напрямую связана с экстремальным мышлением, нужно было как-то свой ум контролировать, но только как? Общаться лишь с коллегами? Но ведь это так скучно!

В начале четвёртого все решили, что пора и честь знать, то есть нужно расходиться.

- Приходите к нам ещё! - радостно говорил Тарас, пожимая милицейскую руку.

Из квартиры они вышли втроём: Тарас и двое влюблённых. Первый пошёл направо, остальные - налево.

- Может, пойдём ко мне? - с надеждой спросила Консоль.

Свежий воздух окончательно проветрил мозги Портупейкина. Он чувствовал себя очень хорошо и был рад тому, что рядом с ним находится такая удивительная девушка. Ему нравилось в ней всё. Воспоминания о кетаминовых галлюцинациях отходили всё дальше и дальше на задний план, хотя внутренне преображение милиционера уже состоялось и отменить его было невозможно. Прошлое слезало с него теперь, словно старая кожа, он освобождался от него, как раб от цепей.

- Ты меня любишь? - спросила Консоль.

Портупейкин ни секунды не колебался:

- Безусловно, да.

- Нет, ты мне словами скажи, полностью: "Я, тебя, люблю".

- Люблю, - сказал Портупейкин и, подумав, добавил: - Я. Тебя.

Консоль радостно заскакала вокруг него, точно молодая козочка по капустной грядке. Было темно, и по асфальту ползали удивительные гусеницы. Они были белые, а передняя часть светилась тусклым ярко-красным светом, благодаря чему гусеницы эти напоминали ожившие окурки, только были чуть потолще.

- А КАК ты меня любишь? Ну скажи, скажи, скажи!

- Сильно.

- А что ты ради меня готов сделать?

- Да всё что угодно.

- А гусеницу съесть можешь?

- Причём тут гусеница? - удивился милиционер. - И зачем мне её есть?

- Нет, ну ты скажи, можешь ты ради меня гусеницу съесть или не можешь?

- Ну, могу.

- Тогда съешь! - с вызовом выкрикнула Консоль.

- Но для чего?

Девушка нахмурилась.

- Ты меня не любишь! - прошептала она.

- Ах, так?! - взревел милиционер. Упав на колени, он начал быстро ползать по асфальту в поисках нужного насекомого и вскоре с торжествующим хохотом поднялся, держа в руке светящуюся гусеницу. Запрокинув голову, он быстро опустил насекомое себе в рот и целиком его проглотил, после чего они с Консолью слились в первом и долгом поцелуе.

Потом влюблённые пошли дальше.

- Всё равно мне кажется, что ты меня не то что не любишь, но всё равно, - сказала наконец Консоль. - Подумаешь: гусеницу съел. Разве это доказательство?

- А зачем вообще что-то доказывать? Разве любовь нуждается в доказательствах?

- Конечно, нуждается! - воскликнула Консоль. - Вы, современные мужчины, ничего в любви не понимаете! Вот в древности понимали. На всё были готовы ради того, чтобы добиться расположения дамы. А сейчас? Вот скажи, ты ради меня с обрыва бы прыгнул?

- А на фига? Меня бы тогда не было, а значит, и любви бы уже не было.

- Как это не было бы? - удивилась Консоль. - Я тебя всё равно бы любила. Посмертно.

- Да на фига же мне посмертная любовь-то?

- Всё равно современные мужчины не романтичны.

- Всё зависит от конкретного человека. Нельзя так обобщать.

- А я не обобщаю.

- Обобщаешь.

- Ты меня любишь? - сменила тему Консоль.

- Ну, - ответил Портупейкин.

Навстречу быстро шёл одинокий прохожий с портфелем.

- Вот скажи, а ты мог бы ради меня кого-нибудь убить?

- А зачем?

- Чтобы доказать мне свою любовь.

- Я - представитель внутренних органов и осуждаю все убийства, кроме как справедливых. К примеру, я за смертную казнь, да. Пускай некоторые говорят, что это негуманистично... то есть я хотел сказать "негуманно"... но...

Консоль остановилась, сжала руки в кулаки и гневно закричала:

- ТЫ МЕНЯ НЕ ЛЮБИШЬ! ТЫ ЭТО ТОЛЬКО ЧТО СКАЗАЛ!

- Я ТАКОГО НЕ ГОВОРИЛ, ТЫ ЧТО, СДУРЕЛА?! - закричал в ответ Портупейкин.

- ТОГДА УБЕЙ ВОТ ЭТОГО МУЖИКА С ПОРТФЕЛЕМ!!!

Пригибаясь от ужаса, мужик помчался прочь, прижимая к груди портфель.

- Консоль, как тебе не стыдно! - воскликнул милиционер, ласково обнимая девушку за плечи. - Этот мужчина ведь ничего нам не сделал. Он - обычный добропорядочный гражданин, а мы его напугали. Знаешь, как я теперь неловко себя чувствую? Я ведь должен защищать людей, а не нападать на них, - тот прохожий, кстати, был серийным убийцей, о чём справедливый милиционер и не подозревал. В его портфеле лежали ужасные приспособления: дрель, молоток, гвозди и плоскогубцы, и вообще, сам он возвращался с очередного преступления.

- Ой, и правда я не права! - устыдилась Консоль. - Или ты меня не так понял! Я имела в виду, смог бы ты ради меня сразиться на ринге? Нет, на рыцарском турнире! Как в древности! Ну скажи, скажи, что мог бы! - она вырвалась из его крепких объятий и снова загарцевала вокруг.

- На рыцарском турнире - мог бы! - уверенно сказал милиционер.

Придя домой к Консоли, влюблённые наткнулись на её отца, который - несмотря на позднее время - сидел в кресле и читал газету. На его коленях дремал пушистый белый кот. Трико у мужчины были закатаны до колен, а все голени были исцарапаны.

- Батя, познакомься - это Наган. Он работает в милиции. Наган, познакомься - это мой батя, Евдоким Талисманович.

Руки мужчин сцепились. Отец Консоли начал с силой сдавливать милицейскую конечность, как бы проверяя гостя на стойкость. Портупейкин не уступал. Одним резким движением скинув с колен газету и кота, Евдоким Талисманович поднялся, и мужчины, не прекращая рукопожатничать, принялись, то и дело приседая от боли, кружить по комнате в странном танце, а Консоль возбуждённо бегала вокруг и подбадривала своими криками то одного, то другого, выкрикивая, соответственно, то "Батя, сделай его!", то "Наган, Наган, не уступай!, что вносило в головы борющихся мужчин некоторый психологический сумбур.

Наконец что-то хрустнуло.

- Вы сломали мне руку, молодой человек! - восхищённо воскликнул отец Консоли. - Где вы служили?

- В армейской части № 23444.

- Так ведь и я там служил в шестидесятых!!! Вы знали товарищ-генерала Пантелеймонова?

- Конечно!

- Вы - друг Консоли?

- У нас любовь с первого взгляда, папа! - воскликнула дочка слегка обижено.

- Чудесно. А теперь загипсуйте мне руку, и я пойду спать.

- Правда, батя, он прелесть?! - радостно воскликнула Консоль. - Ну скажи, скажи, что он тебе нравится!

- Мужик что надо! - кивнул отец, подмигивая милиционеру.

Скоро Консоль закончила накладывать гипс и пошла мыть руки. Отец тут же обхватил солдата здоровой рукой за плечи и зашептал заговорщически:

- Нагаша, как ты думаешь, у вас с моей дочкой серьёзно?

- Конечно, серьёзно! - воскликнул Портупейкин.

- А то замуж девка хочет, а никто не берёт. А ты-то возьмёшь?

- Это предложение слишком неожиданное... так резко... я... такая ответственность... мне надо проанализировать...

Из ванной вышла Консоль в ночной рубашке до пят.

- Ну что, дети, идите спать, а я ещё газету почитаю, - хитро сказал отец.

- Но ты ведь собирался спать! - хором удивились влюблённые.

- А я передумал!

Что ж, подумал Портупейкин, имеет право...

Они зашли в спальню, выключили свет, и вместе с ними в спальню проникла первая внебрачная ночь. Когда наступил самый ответственный момент, Консоль покраснела и призналась, что девственна.

- Как?! - вскричал поражённый Портупейкин. - В таком возрасте? Неужели это правда?

- Не смотри на меня, не смотри!

- И даже анальным сексом никогда не занималась, что ли?!

- За кого ты меня принимаешь? - Консоль возмущённо облокотилась. - Занималась, конечно! Просто девственность - это уже что-то идеологическое. Туда - нельзя. До встречи с любимым человеком, я имею в виду.

Польщённый милиционер возложил руку девушки на заметно увеличившееся в размерах мужское достоинство, призывая её к действию.

- Обхвати покрепче и двигай вверх-вниз, - раздался шёпот снизу.

- Папа?! - вскричала Консоль.

- Евдоким Талисманович?! - вскричал Портупейкин.

С пола поднялся отец девушки.

- Мамы у Консоли нет, она нас покинула пять лет назад, так что её воспитанием занимался я, - начал рассказывать он, отряхиваясь от пыли, так как часть его туловища до этого была сокрыта под кроватью. - Парней у неё было мало, и я считаю, что обязан...

- Евдоким Талисманович, единственное, что вы на настоящий момент ОБЯЗАНЫ - это покинуть спальню! - сурово сказал Портупейкин. - Я вам это говорю и как друг вашей дочери, и как представитель внутренних органов.

- Ну что ж... Если вы считаете, что так будет правильнее... Но пеняйте на себя. Вы ещё молодые, можете чего-то не знать. А у меня большой жизненный опыт и...

- Такие вещи познаются интуитивно! - закричала Консоль. - Уходи, уходи, ты опять всё испортил! - она заплакала.

- Ухожу, ухожу, ухожу, - забормотал, пятясь, Евдоким Талисманович.

- Ну что, продолжим? - запыхтел милиционер

- Ты что, не видишь, я рыдаю? - закричала Консоль. - Меня сперва нужно утешить!

- Ну так одновременно с этим и утешишься.

- И правда! Но только ты осторожней, я читала, что в первый раз больно...

- Не волнуйся, дорогая, - прошептал Портупейкин, - я буду нежен как пчела, опыляющая цветок.

С этими словами он резко, подло и без всяких предварительных ласк одним коротким, грубым движением лишил девушку так называемой Чести. Консоль закричала от боли, а милиционер, у которого уже почти шесть месяцев не было никаких отношений с девушками, начал активно двигаться. Центр управления телом временно переместился из головы в пах, и теперь он ничего не соображал, полностью отдавшись во власть половых органов. Консоль кричала и била его ладонями и кулаками, однако Портупейкин, издавая устрашающие звуки, скакал на ней, как мустанг по прерии, с глазами, затянутыми пеленой временного безумия, и даже и не думал останавливаться.

- Батя, батя, на помощь!!! - закричала несчастная девушка.

Распахнулась дверь и в спальню влетел Евдоким Талисманович. Схватив здоровой рукой милицейскую ногу, он начал тащить Портупейкина на себя, а тот интенсивно лягался, но грязное дело не прекращал. Внезапно отец, очевидно, понял, что чаще всего девушки говорят "нет", когда стесняются сказать "да", то есть сопротивляются чисто из вредности, и изменил политику своих действий. Полный желания помочь своей дочери, он перестал наконец тянуть милиционера за ногу и, наоборот, начал прижимать к кровати все конечности Консоли по очереди, чтобы та не дёргалась. Наконец со страшным воплем, от которого в квартире ниже этажом осыпалась часть штукатурки с потолка, Портупейкин финализировал, и сразу же осознал, что сотворил ужасное злодеяние. Ему стало очень стыдно, он начал каяться и извиняться, и добрые отец с дочерью его поняли и простили, после чего все заснули.

Настало утро, и Портупейкин воспрял ото сна. Многолетняя привычка, заработанная им ещё в армии, подняла его в начале седьмого. На плече милиционера сладко посапывала белая пушистая кошка, а рядом, на подушке, лежали ноги Консоли - очевидно, во сне девушка каким-то образом умудрилась перевернуться. Умилившись, Портупейкин поцеловал её в розовую пяточку. Новый день обещал быть жарким, судя по заглядывающему в окно яркому солнцу.

Из зала доносились громкие звуки телевизора: судя по всему, отец Консоли вставал рано. Диктор быстро, почти скороговоркой, перечислял последние новости:

- В родильном доме № 35 родился мальчик с зубами... Гамбит Гамбитов ЗАПЯТАЯ откройте дверь ЗАПЯТАЯ вам несут телеграмму ТОЧКА умер ваш дедушка ТОЧКА. Примите наши соболезнования. Гудроновой Прожилке Андреевне изменяет муж... Также примите соболезнования... Так, что у нас дальше? Восемнадцатилетняя итальянка забеременела через интернет - имело место групповое изнасилование в чате. В Нью-Йорке толпа линчевала нищенку. И ещё одно потрясающее сообщение от акушеров, на этот раз малайзийских: сорокалетняя женщина родила живую радугу: ширина - десять сантиметров, длина - полтора метра. Что нас ждёт в связи с этим? Учёные предрекают очередной Апокалипсис...

Портупейкин был счастлив, что теперь может жить здесь, а не дома. Дома ему не нравилось. Проживал он втроём с мамой и младшей сестрёнкой, которая недавно шагнула в мир тинэйджеров со всей его безумной атрибутикой. Все стены её комнаты были обклеены фотографиями поп-звёзд, вырезанными из различных журналов. В кругу друзей девушку уважительно называли "Ну", потому что она кроме этого слова больше ничего говорить не желала (а может и не умела), причём выдавливала из себя сию частицу речи она всегда с пренебрежительной ухмылкой. В зависимости от разных интонаций смысл её фраз менялся. К примеру:

- Портупейкина, ты выучила урок?

- Ну.

- Расскажи нам о строении зуба.

- Ну-у-у...

- Садись, двойка.

Или:

- Дочка, помоешь посуду, хорошо?

- Ну-ну, - типа, размечталась, дура старая.

Такая вот была у Портупейкина сестрёнка. Да и мама у него тоже была не сахар, хотя обеих своих женщин милиционер очень любил и на Восьмое Марта всегда дарил им открытки. Отец оставил семью шесть лет назад, сбежав с другой женщиной в другой город. За отца Портупейкину было стыдно. Сам бы он никогда так не поступил.

Какое-то время милиционер лежал, вслушиваясь в свои ощущения. Как подло и низко он повёл себя с Консолью! Позор! Хорошо хоть, что понимающие люди попались - другие бы заявление подали...

Натянув трусы и майку, Портупейкин осторожно выскользнул из-под одеяла, стараясь не разбудить Консоль и кошку. Это ему удалось. В комнате Консоли наличествовала следующая мебель: кровать, письменный стол, шкаф для одежды, стулья и книжная полка, на которой стояло много самых разных словарей. Милиционеру было стыдно показываться Евдокиму Талисмановичу на глаза, но покидать дом через окно также не хотелось, поэтому он храбро отворил дверь и вышел в зал.

Увидев его, отец Консоли вскочил с кресла и побежал навстречу. Из-под кресла выскочил кот и тут же принялся драть когти о голени мужчины.

- Здравия желаю, товарищ милиционер! - выкрикнул Евдоким Талисманович, улыбаясь.

- Здавжлаю! - рефлекторно откликнулся Портупейкин и тоже широко улыбнулся, поняв, что все они уже в общем-то породнились.

- На работу, наверное, пора?

- Так точно! - козырнул милиционер, и отец Консоли счастливо захохотал. Из его носа торчали пучки седых волос, а кот уже тёрся об его ноги и громко мурчал.

Спустя какое-то время проснулась и Консоль, которая теперь ходила нараскоряку (странное выражение, но ситуацию описывает адекватно), ибо между ног у неё всё болело. Но когда она проснулась, возлюбленного уже не было - они с отцом позавтракали, и он убежал на работу. Ах, подлец! Даже в щёчку не поцеловал перед уходом! А вдруг он больше не придёт? Что, если он сбежал? А если она забеременеет, то что потом говорить лялечке? Мужчины - они такие подлецы... Консоль заплакала.

- Он придёт, придёт, - оптимистически шептал отец, гладя её по голове.

- НЕ ПРИДЁТ, НЕ ПРИДЁТ!!! - кричала, рыдая, Консоль.

Она нигде не работала, а отец был пенсионером, так что жили они вдвоём на его пенсию.

Войдя в рабочее помещение, Портупейкин со всеми поздоровался и почувствовал себя полностью готовым к исполнению служебного долга. Из приоткрытой двери, ведущей в кабинет Краснопёрова, доносились громкие голоса: следователь уже кого-то допрашивал. Поправляя перед зеркалом колчан со стрелами, Портупейкин внимательно слушал диалог между сыщиком и преступником.

- Вы кто?

- А то вы не знаете?

- Вы - Гезим Хурамов?

- Если знаете, то зачем спрашиваете?

- Сколько у меня на руке пальцев?

- Пять.

- Так-с... Вменяем... Удивительно... Итак, почему вы пошли на это преступление?

- Для вас это преступление, для меня - спорт.

- А о тех гражданах, которым вы нанесли тяжёлую моральную травму, вы не подумали?

- Нет. А что, нужно было?

- У вас совесть есть?

- Нет.

- Как понять "нет"?

- Интересно, а как вы можете понять "нет" кроме как "нет"?

- Ну, может, это шифр какой-то?

- Шифр? Вы что, идиот?

- ВОПРОСЫ ЗДЕСЬ ЗАДАЮ Я!!!

- Успокойтесь. Нервные клетки не восстанавливаются.

- Вы такой зануда, Хурамов. Вам об этом никто раньше не говорил?

- А вам никто раньше не говорил, что вы идиот?

- ВОПРОСЫ ЗДЕСЬ ЗАДАЮ Я!!! Я!!!

- Ну так задавайте дальше, а не несите чушь.

- Хорошо, продолжим. Итак, зачем вы осквернили четыре могилы на Южном кладбище?

- Этого я вам не скажу.

- Почему?

- Не хочу.

- Вы сатанист?

- Ни в коем случае.

- Некрофил?

- Ничего подобного.

- Неужто некромант?

- Ещё холоднее.

- Но вы сознаётесь в преступлении?

- Я сознаюсь в спортивной игре. Разве спорт - это преступление?

- Смотря что подразумевать под спортом.

- И смотря КТО подразумевает, не так ли?

- Что-то мы с вами не можем никак найти общий язык...

- У меня с вами нет ничего общего, кроме некоторой схожести внешних оболочек. Поэтому нет ничего удивительного в том, что мы не можем найти этот самый общий язык (а под "общим языком" вы, насколько я понимаю, подразумеваете не подвижный мышечный орган, располагающийся в ротовой полости, а скорее систему знаков, передающих информацию).

- Да вы юморист, как я погляжу! Будем считать, что я хорошо посмеялся, спасибо. Ладно, подойдём к проблеме с другого бока. Вы оскверняли могилы наугад или действовали по какой-то схеме?

- По схеме.

- Какой?

- Вы не поймёте.

- Вы считаете меня за идиота?

- Я ведь уже дважды говорил: да.

- Ах ты, гад! Ой, простите.

- Не прощу. Это вам ещё зачтётся. Вы нанесли мне тяжкое оскорбление, злоупотребив своим служебным положением.

- Но вы первый меня оскорбили!

- От перемены мест слагаемых сумма не меняется.

- Меняется!

- Вы бросаете вызов математике? Вы усомнились в её аксиомах?

- Вы чего мне тут зубы заговариваете?

- Я вам не ведьма, чтобы что-то заговаривать. Вы ещё скажите, что я порчу навожу...

- Не придирайтесь к словам!

- Почему?

- По кочану. (нервно)

- Вы всерьёз считаете, что я должен смириться с такой аргументацией?

- Продолжим допрос.

- Послушайте, а зачем вам это всё?

- КАК ЗАЧЕМ?! КАК ЗАЧЕМ?! ДЛЯ СЛЕДСТВИЯ, ДЛЯ ЧЕГО ЖЕ ЕЩЁ!!!

- Ах, для следствия. А я-то сдуру подумал, может, это что-то личное. Тогда - раз это всё делается для следствия - я ничего не скажу. Я требую адвоката. Всё.

- Как понять "всё"?! КАК ПОНЯТЬ "ВСЁ", ТЫ, УРОД ВОНЮЧИЙ?!

Хмыкнув, Портупейкин отправился нести службу. Весь день он бродил по улице, помогая людям, но мысли его были лишь о Консоли. Милиционер с удовольствием бы ей позвонил и сказал бы: "Здравствуй, родная, это я, Наган!", но ему не были известны ни номер её телефона, ни фамилия. Даже адреса её он точно не знал, а помнил дом и квартиру лишь визуально. После работы ему просто необходимо было быть там. Бедная Консоль, он вчера так жестоко с ней обошёлся... Наверняка, она теперь не захочет его видеть. Он к ней придёт, а она ему с порога: "А не пошёл бы ты отсюда? Я не желаю больше с тобой разговаривать!" Что бы такое придумать? Как заслужить прощения?

Портупейкин вспомнил, как вчера совершил насилие над женщиной и стал пунцовым от стыда. И в то же время Она ведь сделала вид, что ничего страшного он не совершил... Женщин так трудно понять. Впрочем, главное, чтобы они сами себя понимали - вспомнился милиционеру вчерашний разговор. Ему хотелось как-то искупить свою вину, но вот как? Подарить ей цветы? Шоколадку? Много цветов? Много шоколадок? В женщинах милиционер разбирался очень плохо и, если честно, вообще не умел выбирать подарки. Он снова покраснел от мысли, что рано или поздно, но ему вновь придётся идти в дом Консоли после вчерашнего сексуального террора и как-то смотреть ей в глаза...

В это время в культурологическом колледже Тарас вёл урок физкультуры. Начинающие культурологи разных возрастов и наций стояли перед ним в одну шеренгу, с трепетом ожидая приказа и постоянно меняясь местами, ибо никак не могли разобраться, кто из них выше, а кто ниже. Тарас, одетый в фирменный адидасовский костюм, прогуливался вдоль них, заложив руки за спину. Надо же, какой хороший мент ему вчера подвернулся - даже не оштрафовал! Безусловно, шутка с кетамином была одной из самых лучших его шуток, а то, что под руку попался милиционер, придавало ей дополнительную остроту. Однако, вчера бы момент, когда ему было совсем не до смеха. В ту страшную минуту сердце Тараса ушло в пятки, когда он представил, что теперь ему придётся мотать срок в тюрьме. Богатое воображение тут же нарисовало такую картинку: заводят его в тюремную камеру и запирают за ним дверь. Все смотрят на него. На шконке сидит пахан и спрашивает: "Ты кто такой?" Он отвечает: "Я Тарас", а пахан ему: "Был Тарас, а будешь пидорас". Уголовники окружают его, набрасывают на голову одеяло... Однако, по пути домой Тарас, уже оптимистично настроенный, раскрасил эту картинку в более радужные тона: одна из шестёрок сообщает пахану, что новенький попал сюда за то, что вколол менту кетамин, и пахан весело смеётся и делает новичка своей правой рукой...

- КРУГО-ОМ! - скомандовал Тарас, и будущие культурологи начали дружно поворачиваться в разные стороны.

- ЧЕРЕЗ ЛЕВОЕ ПЛЕЧО, БЛИН!!! НЕУЖЕЛИ ЭТО ТАК ТРУДНО ЗАПОМНИТЬ?!

Незадачливые культурологи снова начали крутиться на месте, одновременно пытаясь выстроиться по росту.

- Чёрт с вами, стройтесь по алфавиту, - смягчился Тарас. В конце концов, будущие труженики интеллектуального фронта не обязаны быть хорошими спортсменами, хотя поддерживать форму необходимо любому человеку. Вот игры разные спортивные они любят, или в длину прыгать...

Группа быстро построилась по алфавиту, что со стороны выглядело довольно нелепо. Длинный Макаров, которого все называли "Макароной" и который всегда стоял первым, теперь возвышался где-то в середине, неловко сутулясь и стесняясь своего роста. Маленькая Пономаренко стояла через человека от него, хотя раньше их разделяло около двадцати однокурсников. Вздохнув, Тарас сконцентрировался и закричал:

- БЕГО-ОМ МАРШ!!!

Культурологи бросились бежать и начали носиться кругами по залу. Некоторые студенты пытались обманным путём сократить дистанцию, излишне сильно срезая углы при очередном повороте. Тарас стоял в центре помещения и внимательно за ними наблюдал. Ни с кем из них он, грубо говоря, в разведку бы не пошёл. Сами по себе все они были хорошими умными людьми, но что касалось спортивной подготовки - она была практически никакой. После трёх кругов многие уже начали задыхаться и плелись позади остальных, низко опустив руки, словно пленные орангутанги.

- СТОЯТЬ!!! - закричал Тарас.

Культурологи остановились так резко, словно играли в "Море волнуется раз" (по правилам этой игры в определённый момент игроку следует немедленно замереть на месте). Кто-то застыл с поднятой ногой, кто-то с высунутым от перенапряжения языком, а кто-то в кого-то врезался и теперь оба лежали на полу, с ужасом ожидая дальнейших приказов Тараса. Чёртовы идиоты...

- ВОЛЬНО!!!

Студенты расслабились, начали делиться впечатлениями от марафоне.

Тут распахнулась дверь, и в спортзал с выпученными глазами влетели две очкастых первокурсницы.

- КОРАБЛЬ ПРИБЫЛ!! - завопили они. - ВСЕ НА ПРИСТАНЬ!!!

Не спрашивая разрешения у преподавателя, культурологи радостно завизжали и помчались к двери, даже не переодеваясь. Следует прояснить ситуацию: со дня на день город ожидал прибытия плавающего Цирка Красной Королевы, который радовал Худобедно своими представлениями один раз в десять лет. Тарас, словно курица за цыплятами, принялся носиться за разбегающимися культурологами, хватая их за шкирки и руки, но они ловко выворачивались и удирали. Растерянный и одинокий, стоял он посреди зала до тех пор, пока в дверь не заглянул улыбающийся ректор, держащий за руку подпрыгивающую на месте секретаршу.

- Ну что же вы стоите, Тарас Васильевич? - крикнул он. - Занятия отменяются, бежим на пристань!!!

И ректор с секретаршей умчались. Обрадованный Тарас (на самом деле он тоже очень хотел посмотреть на прибытие корабля) выхватил мобильник и быстро набрал номер учительской той школы, где работал Гуттенморгов. Однако, когда секретарь наконец его пригласила, оказалось, что у него сейчас контрольная и что он не только не может никуда пойти, но и не хочет, потому что ему абсолютно, понимаете ли, наплевать на общественные мероприятия подобного плана. Тарасу было неприятно это слышать, но на всякий случай он извинился перед другом за то, что отвлёк его от занятий, после чего поинтересовался, почему его ученики не побежали на пристань, если даже у них в колледже занятия отменили. "Я запер дверь на ключ, чтобы не убежали, - ответил Гуттенморгов. - Не фиг дурью маяться, пускай учатся". Секретарша, по его словам, только что покинула здание. Поражаясь чёрствости друга, Тарас приготовился было отключится, но Гуттенморгов посоветовал ему позвонить на работу Тане, которая, будучи эмоциональней сожителя, тоже мечтала посмотреть на прибытие цирка.

Предложение Гуттенморгова очень обрадовало Тараса, и он поспешил претворить его в жизнь. К этой удивительной женщине, умеющей менять свои размеры в зависимости от настроения, он питал очень нежные чувства и иногда всерьёз задумывался о поиске и последующем уничтожении той грани, которая отделяет дружескую любовь от половой. Порой Тарасу казалось, что и Таня тоже пытается отыскать эту же самую грань, как будто он и она всю жизнь шли навстречу друг другу, но впереди их поджидала стеклянная стена, которую никто из них до сих пор не решается разбить. Таня - потому что считает неправильным изменять своему сожителю; Тарас - потому что не может совершить предательство по отношению к другу... к тому человеку, который вытащил его из пост-алкогольной комы и помог забыть про горы. Поэтому свои истинные чувства к Тане он старался глушить, хотя и не был уверен, что проделывает это удачно.

Трепеща от приятных чувств, он набрал служебный номер Тани. Работала девушка в паспортном столе, заполняя там всякие бумажки. Как выяснилось, она как раз готовилась покинуть кабинет, поскольку автобус, принадлежащий организации, уже стоял у крыльца и сигналил, сзывая к себе пассажиров. Тарас вкратце пересказал Тане свой диалог с Гуттенморговым, и она согласилась его подождать.

Выведя из подсобки велосипед, на котором он всегда ездил на работу, Тарас оседлал его и быстро покатил к паспортному столу, откуда - уже с Таней, сидящей на раме - направил своего железного друга к пристани.

Народу там было - не протолкнуться! Тарас и Таня стояли посреди толпы, разделённые велосипедом и призраком Гуттенморгова. По мере приближения судна, становились слышны некие звуки, исторгаемые с его палубы не то магнитофоном, не то оркестром. Народ на пристани заволновался и засуетился. Оркестр на судне наяривал вовсю, играя какой-то запредельно энергичный марш, слегка похожий на югославский фольклор. Милиция спешно удаляла с пристани пьяного бомжа, неизвестно откуда здесь взявшегося. Бомж яростно сопротивлялся.

И вот корабль был уже у самого причала. Люди на его палубе выглядели так, словно явились в обычную жизнь из роскошной кинопостановки. Корабельный оркестр продолжал наяривать, многие моряки и циркачи яростно плясали...

Наземный дирижёр сконцентрировался и взмахнул руками, давая своим ребятам знак начинать. Будучи так же и композитором, он ждал этого триумфального момента уже больше двух месяцев и в его голове просто не укладывалось, что одновременно играть два марша не следует. Более того, он, можно сказать, даже и не слышал корабельного оркестра, ибо все преграды и препоны, вставшие на пути его триумфа старательно фильтровал. И вот его оркестр, повинуясь взмаху руки, приступил к действию, направив навстречу маршу, исходящему с корабля, свой, встречный марш.

Раненые какофоническими стрелами, многие люди, оценив ситуацию, тут же заткнули уши, а те, кто был наиболее слаб в акустическом смысле, просто рухнули как подкошенные. С корабля кто-то упал за борт, ему тут же бросили спасательный круг, а побледневший от ужаса мэр, вплотную прислонив к уху торжествующего дирижёра мегафон, что есть силы орал в него, требуя немедленно прекратить безобразие. Но поскольку голос его терялся в общей какофонии, оба оркестра продолжали играть, словно участвовали в некой музыкальной войне, и прекратить игру для них было равносильно поражению. Заткнув уши, Тарас и Таня с удивлением взирали на эту странную фантасмагорическую сцену, а вокруг носились отважные журналисты и репортёры, ослепляя всех своими фотовспышками.

Наконец мэр не выдержал и огрел сумасбродного дирижёра рупором по голове. Тот упал, оркестр сбился и в конце концов прекратил играть, а на корабле, торжествуя, начали стрелять в воздух и побрасывать высоко в небо разные предметы, начиная от бейсболок и заканчивая полуторагодовалым младенцем в тельняшке. На перрон, вернее, на пристань сбросили трап, поверх него постелили ярко-красный ковёр. Корабельный оркестр наконец-то тоже умолк и наступила гнетущая тишина, хотя именно в этом момент и полагалось наземному режиссёру размахивать своими руками с зажатыми в них дирижёрскими палочками, а музыке - играть, встречая гостей. Народ медленно отнимал руки от ушей, понимая, что непосредственная угроза здоровью миновала.

Тишина была настолько тихой, что казалась звенящей. В ушах шумело, а у некоторых людей из ушных раковин сочилась кровь.

- Ни хрена себе! - тихо констатировала Таня.

А в это время на трап ступила дочь Красной Королевы, которая, собственно, и управляла цирком. Это была длинная и тощая девица лет девятнадцати с высокомерным выражением лица и открытым пупком, от которого вверх и вниз соответственно тянулись розовая маечка в обтяжку и голубые - также в обтяжку - бриджи. Тело её производило эффект несформированности, словно ей было лет четырнадцать. На голове у принцессы наличествовали прилизанные, будто шерсть только что родившегося котёнка, волосы, сформированные в короткую стрижку и у корней имеющие рыжий цвет, а ближе к концам - чёрный. Губы покрывал толстый слой ярко-красной помады.

Но самое интересное заключалось не в этом. Быстро оглядев и оценив внешний вид Красной принцессы, аборигены во все глаза уставились на тех, кого она держала перед собой на поводках: двух мужчин крепчайшего телосложения, одетых лишь в спортивные шорты и кеды. Оба яростно дёргали головами, били руками воздух и рвались вперёд, поэтому принцессе, для того, чтобы их удержать, приходилось достаточно сильно отклоняться назад. Чтобы они никого не покусали, лица мужчин были закрыты специальными масками вроде как у пасечников, а на верхних конечностях у них имелись боксёрские перчатки - вероятно, на тот случай, чтобы никого серьёзно не повредить, если вдруг подвернётся под руку.

Итак, принцесса шла навстречу мэру, который стоял бледный как призрак и, судя по всему, чувствовал себя очень неуютно. Вслед за ней по трапу спускались пританцовывающие циркачи. Поскольку к дальнейшему сюжету это отношения не имеет, больше про них не будет ни слова.

Весь день Консоль прорыдала на кровати, закрывшись от отца на щеколду. "Это всё из-за тебя, папа! - гневно думала она. - Ты опять вёл себя как кретин, снова прятался под кроватью, давал какие-то нелепые советы. Почему всё время так: стоит мне встретить хорошего парня, как ты всё портишь? О, бедная я и несчастная..."

И в то же время Консоль чувствовала: на этот раз она действительно влюблена, влюблена по уши, поэтому была благодарна отцу за то, что он своевременно отпугнул её прошлых женишков. О Боже, она наконец стала женщиной! Как это прекрасно! Интересно, забеременела ли она? Консоль очень хотела родить ребёнка, однако чем больше она этого желала, тем больше проблем у неё было с мужчинами...

К концу рабочего дня у девушки сформировалось предсуицидное состояние, оформленное аурой экзистенциального кризиса. Отец рыдал и долбился в дверь её комнаты, а она кричала оттуда:

- АААА!!! Зачем ты меня родил? Я не хочу жить! Меня никто не любит! Ни в чём нет смысла! ААА!!! Он не придёт! Это ты всё испортил! Я покончу с собой! ААА!!! ААА!!! Зачем мы живём? Зачем живу я? Я неудачница!!! Меня никто не любит!!! ААА!!!

Неожиданно отец перестал стучаться, и наступила подозрительная тишина. Консоль от удивления прекратила истерику и на цыпочках подошла к двери. Ей вдруг стало очень-очень стыдно за своё поведение и страшно за папу: а вдруг у того случился сердечный приступ? От ужаса перестав дышать, Консоль прильнула ухом к дверной поверхности и хрипло выкрикнула:

- Папа! - но тот не отзывался.

"А что, - подумала девушка, - если он специально притворяется, а на самом деле просто хочет выманить меня из комнаты?"

- КОНСОЛЬ! КОНСОЛЬ! - донёсся откуда-то издалека громкий крик отца. - СКОРЕЙ СЮДА!

- Не пойду, никуда не пойду, - пробормотала дочь, гневно прижимая к груди кулачки.

- ДОЧКА, ИДИ СКОРЕЙ К ОКНУ! ТВОЙ МИЛИЦИОНЕР ПРИЕХАЛ!

Распахнув дверь, Консоль стремглав понеслась в зал. Окна её спальни выходили на дорогу, а окна зала, спальни отца и кухни - во двор. Евдоким Талисманович, опираясь на подоконник в зале, внимательно смотрел вниз. Консоль подбежала к окну и ещё раз перестала дышать, но на этот раз от радости.

Внизу, вдоль дома, туда-сюда гарцевал на белом коне Наган Портупейкин, одной рукой придерживающий узду, а в другой сжимающий огромный букет цветов. Его голова была запрокинута, в целях отслеживания того момента, когда же наконец в окне появится возлюбленная. Коня Портупейкин взял напрокат на ипподроме, а езде верхом был обучен ещё с детства, ибо родился и вырос в деревне.

- Принц, принц на белом коне! - прошептала Консоль.

В этот момент события внизу начали развиваться немного не так, как планировал влюблённый милиционер. Строптивый, своенравный конь, в переносном смысле съевший не одну собаку на скачках, решил продемонстрировать свои спортивные таланты находящимся во дворе людям, коих было довольно много: бабушки у подъездов, дети в песочницах, подростки в беседке. Полностью игнорируя приказы, поступавшие от всадника (он не чувствовал в нём жокея, поэтому и не подчинялся), конь начал носиться по двору, перепрыгивая через лавочки, клумбы, а так же красиво взлетая на двухметровую высоту. Вначале все визжали, но потом, по достоинству оценив акробатическую, нет, скорее хирургическую точность животного, стали ему аплодировать, и амбициозный конь, ощутив поддержку, начал скакать с удвоенной энергией. Возмущённый таким поведением, милиционер попытался снова взять управление конём в свои руки, но так, чтобы тот об этом не догадался. В конце концов, серией соответствующих покрикиваний и манипуляций Портупейкин добился того, что конь как следует разогнался и в гигантском прыжке, точно олимпийский спортсмен с шестом, пронёсся прямо вдоль окон второго этажа, мимо балкона, на котором уже стояли Консоль и её папа. И именно в тот момент, когда животное и всадник пролетали вдоль балкона, милиционер исхитрился и успел не только сунуть в руки ошеломлённой девушки букет цветов, но и быстро поцеловать её в алые уста, словно персонаж русской народной сказки.

На этом всё и закончилось. Усталый конь кое-как сделал ещё пару кругов по двору и завалился спать рядом с песочницей, чем вызвал бурю восторга у копающихся в ней малышей. Портупейкин, чью правую ногу едва не расплющило тяжёлым конским телом, стоял теперь рядом с громко храпящим конём, обдумывая дальнейшие свои действия.

Наконец милиционер улыбнулся и побежал в нужный подъезд. Портупейкин думал, что сейчас они заключат друг друга в объятия и всё будет чики-брики, но когда он вошёл в квартиру, счастье его было резко омрачено странным поведением Консоли. Выскользнув из-под растопыренных милицейский рук, девушка посмотрела на их обладателя томным взглядом и заявила:

- Если ты хочешь, чтобы я тебя простила, ты должен выполнить три задания.

- Каких ещё три задания? - удивился Портупейкин. "Если ты хочешь, чтобы я тебя простила"... А ведь и правда, поступок его не заслуживает прощения, вернее, заслуживает, но его надо как-то заслужить. Фууу... Милиционер вытер внезапно вспотевший лоб и выжидающе уставился на Консоль.

- Первое, самое простое: ты должен пойти на кладбище и оживить моего дедушку.

- Как - "оживить"?! - вскричал Портупейкин. - ОЖИВИТЬ МЁРТВОГО ДЕДУШКУ?! И ЭТО, ПО-ТВОЕМУ, ПРОСТОЕ ЗАДАНИЕ?!

- Конечно, простое! Я читала много книг, и там мертвецов оживляют без проблем.

- ДА ВЕДЬ ЭТО КНИЖКИ! ЭТО ЖЕ ВЫДУМКА!

- И ничего это не выдумка! - обиделась Консоль. - Сам ты выдумка! Я это в научных сериях читала! "Как оживить мертвеца в условиях современного мегаполиса" - была такая книжка! Тираж сто тысяч! А ты говоришь - "выдумка!" Скажи просто, что ты меня не любишь, вот и всё! - её глазки заблестели от слёз, и милиционеру стало стыдно. Подумаешь - оживить мертвеца. Действительно ли это такая большая проблема, как он поначалу предположил?

- Консоль, я тебя люблю! - вскричал Портупейкин, обхватывая девушку своими мощными лапами, а её отец стоял чуть позади с котом на руках. - Я оживлю твоего дедушку!

- Ой, правда?! - обрадовалась та. - Знаешь, у меня был такой клёвый дедушка! Тебе он понравится! Он батя моего бати! Он такой классный был; знаешь, как я плакала, когда он умер! - Консоль начала всхлипывать.

Милиционер чуть не прослезился от нахлынувшего на него счастья, ибо перед ним вдруг нарисовалась картинка, будто все квесты он уже выполнил, и они с Консолью живут вместе и всё у них хорошо.

- А второе задание какое?

- Второе я сейчас придумаю! - радостно объявила Консоль, тут же прекращая плакать. - Но будь готов к тому, что оно будет сложнее. А третье - ещё сложнее, вот! А вторым задание будет... вторым заданием будет...

- Может, чай с печеньем попьём? - предложил отец.

- НЕ СБИВАЙ МЕНЯ С МЫСЛИ!!! - закричала Консоль. - ПОЧЕМУ ТЫ ВСЕГДА ЛЕЗЕШЬ В МОИ ДЕЛА?!

- Да никуда я не лезу! - тут же начал оправдываться Евдоким Талисманович. - Я просто предложил чайку попить - зачем гостя в коридоре держать?

- Ой, и правда! - покраснела Консоль. - Впрочем, нет! Я его не пущу в дом до тех пор, пока он не выполнит все задания, вот! - она радостно засмеялась, и Портупейкин окончательно понял, что обижаться на неё ни в коем случае не следует, ибо она по сути своей ещё ребёнок.

- Впрочем, я передумала! - смилостивилась вдруг Консоль. - Хватит с тебя и одного задания. Оживишь дедушку - и возвращайся. А сейчас уходи.

- А чай с печеньем как же? - удивился отец. - Я зря, что ли, печенье стряпал?

- Ну ладно, - смилостивилась Консоль ещё раз. Её глазки игриво блеснули, и милиционер понял, что она его на самом деле давно уже простила, но правила игры не позволяют ей, образно говоря, сдаться без боя. - Но только как чай попьём - сразу иди оживлять дедушку!

- Чай попьём - и сразу же пойду! - порывисто воскликнул Портупейкин, разуваясь, и все они направились на кухню. Консоль ковыляла, расставив ноги на ширине плеч. От стыда милиционеру захотелось застрелиться.

- А когда умер твой дед? - поинтересовался Портупейкин, хрустя печеньем.

- Не "дед", а "дедушка"! - поправила его Консоль. - А умер он десять лет назад.

- ДЕСЯТЬ ЛЕТ НАЗАД?! - вскричал милиционер, в ужасе приподнимаясь. - ДА ОН ВЕДЬ УЖЕ ДАВНО РАЗЛОЖИЛСЯ!!!

- НЕ ГОВОРИ ТАК ПРО МОЕГО ДЕДУШКУ!!! - закричала Консоль, тоже вскакивая. - МОЙ ДЕДУШКА НЕ МОЖЕТ РАЗЛОЖИТЬСЯ!!!

Портупейкин потряс головой, пытаясь немного остудить вскипающий мозг. Она что, всерьёз думает, что он сможет вернуть к жизни покойника не первой свежести? Ладно если бы он умер дня три назад, тогда бы ещё можно было на что-то надеяться, но прошло ведь целых десять лет! Уффффф...

- И вообще, я не имею юридических оснований для вскрытия могилы, - продолжал Портупейкин. - Законами Российской Федерации запрещено по своему желанию вскрывать могилы усопших родственников. А оживлять покойных - тем более незаконно.

- Ты меня не любишь! - сузила глазки Консоль, а губы её задрожали от гнева. - Я это теперь точно поняла! Подумаешь, на коне прискакал. Тоже мне, Сивка-Бурка нашёлся. На коне прискакать и дурак сможет. А ты мне дедушку оживи!

Милиционер устало прикрыл глаза. Перед ним нарисовалась такая картинка: глубокой ночью, с лопатой в руках он крадётся по кладбищу в поисках нужной могилы, как какой-нибудь Гезим Хурамов...

- А теперь давайте посмотрим телевизор! - предложил Евдоким Талисманович. - Скоро начнётся мой любимый сериал!

- Как ты мне надоел со своими дурацкими сериалами! - закричала Консоль.

Портупейкин озабоченно нахмурился.

- Сейчас же начнётся "Человек и Закон", моя любимая передача, я за шесть лет не пропустил ни одного выпуска! Как я мог забыть?

- Тогда бежим смотреть!!! - радостно закричал отец Консоли, и мужчины помчались в зал. Озадаченная Консоль поковыляла за ними, а они уже садились на диван, наклонившись вперёд, словно рыбаки, заглядывающие в лунки. Прислонившись к косяку, девушка тоже стала смотреть телевизор, хотя от разного рода криминальных программ обычно держалась в стороне. В руках она, кстати, по-прежнему держала букет цветов.

Этот выпуск передачи был посвящён прогремевшему на весь мир чудовищному злодеянию, учинённому московскими налоговыми инспекторами над сотрудниками небольшой фирмы, занимающейся продажей компьютеров и всего, что с ними связано. Неправильно истолковав приказ начальства, которое обнаружило в бумагах фирмы какие-то финансовые несуразицы, они учинили в фирме настоящий террор. Показали закрытое чёрным квадратиком пухлое лицо главного налогового инспектора, рыдающего от стыда за тупость своих подчинённых и от ужаса за свою дальнейшую судьбу. Вначале было непонятно, что же именно произошло, но постепенно покров тайны приподнимался и зрителям, даже сквозь писк цензуры, стало ясно, что приказ инспектора был примерно таков: "А теперь идите туда, и всех там выебите". Удивительно, но никто из гетеросексуальных инспекторов не додумался оспорить или хотя бы осмыслить приказ начальства. Воистину, приказы начальства не обсуждаются. В итоге, шестеро сотрудников налоговой инспекции зверски (но - слава Богу - в презервативах) изнасиловали пятерых сотрудников компьютерной фирмы: четверых мужчин и юную секретаршу. Поскольку они всего лишь исполняли приказ, им должны были просто объявить строгий выговор с занесением в личное дело и лишить всех близлежащих премий; главного же налогового инспектора, прославившегося теперь на весь мир, через месяц надлежало расстрелять. Даже самые лучшие адвокаты не смогли добиться замены смертного приговора на хотя бы пожизненное заключение.

На самом интересном месте Консоль вдруг выключила телевизор и, демонстративно заслонив своим телом чёрный экран, воскликнула с упрёком:

- Ты меня даже не замечаешь! Все вы, мужчины, такие! Вам телевизор дороже любимой девушки!

Последние два предложения она произносила сквозь возмущённый рёв отца и Портупейкина, несущихся к телевизору. Оттолкнув Консоль в сторону, те снова врубили "Человек и закон", но Консоль тут же его опять выключила. Так они стали бороться за право включать или выключать телевизор, пока наконец передача не закончилась, и Консоль не отошла в сторону, тяжело дыша и гневно зыркая на мужчин. Неизвестно, что было бы дальше, если бы не кот, который вдруг подкрался к Портупейкину и с неведомой никому целью вцепился когтями в его левую штанину. Пока производилось коллективное отдирание кота от орущего милиционера, все снова помирились и пошли допивать чай.

- Я передумала, - сказала Консоль. - Не надо оживлять дедушку. Я смотрела фильм ужасов, где ожившие мертвецы говорили, будто им больно оживать. Хочу караоке-центр. Ты мне его купишь?

- Конечно, куплю! - воскликнул Портупейкин. - Прямо завтра!

- А я хочу сегодня!

- Уже поздно, все магазины закрыты. БА! - вскричал он вдруг. - Мне же коня надо на ипподром отвести!

Все вскочили и бросились к окну. Коня нигде не было! Перепуганный милиционер понёсся на улицу, а за ним во всю прыть побежали Консоль и Евдоким Талисманович с загипсованной рукой, а уже за ними гигантскими прыжками мчался белый кот, которого очень редко выпускали на улицу, опасаясь, что его кто-нибудь украдёт, ибо он был очень пушистый и красивый. Звали его, кстати, Талисманом Иванычем, в честь дедушки Консоли.

Итак, Портупейкин и компания стали носиться по двору в поисках исчезнувшего коня. Опрос свидетелей ничего не дал, хотя милиционеру казалось, что кто-то из них темнит. Возле подъезда сидело так много бабушек, а в песочнице играло столько детей, что было крайне трудно поверить в то, что никто не заметил исчезновения со двора такой живой достопримечательности, как белый конь, до этого поразивший их воображение серией акробатических трюков. Уж не покрывали ли они кого-то?

Беседка, где ранее сидела группа молодёжи, теперь пустовала. Портупейкин нахмурился. В это время откуда-то из-за дома послышался предсмертный лошадиный хрип, и милиционер с группой поддержки рванули туда. Пятеро подростков прижимали к асфальту белого коня, а двое затягивали на его шее петлю. Ловкими ударами Портупейкин расшвырял их всех а разные стороны, а конь в это время жадно хватал пастью воздух, радуясь пришествию спасителей. Быстро связав малолетних преступников той же верёвкой, которой они пытались задушить несчастное животное, Портупейкин приступил к допросу.

- Я - сержант милиции Портупейкин. На основании каких намерений вы пытались задушить коня, взятого мною напрокат на ипподроме?

- Нам у него рожа не понравилась, - признался наконец один из подростков, судя по всему, главарь их шайки. - Он на нас смотрел так, словно мы лохи какие-нибудь.

- А мы такого не потерпим! - добавил ещё один.

Зашипев, на него прыгнул Талисман Иванович и принялся драть когти о дорогую кожаную куртку. Усы его яростно топорщились, словно у разбойника.

- Я на вашего кота в суд подам! - визжал подросток. - Эта куртка шесть тысяч долларов стоит! Я её с одного лоха снял!

- А НУ МОЛЧАТЬ! - рявкнул Портупейкин, и все заткнулись. Даже кот, и тот спрыгнул с широкой, словно у водолаза, груди подростка и теперь вылизывался, лёжа на земле. - Ну и что мне с вами делать?

- А отпустите, - предложил главарь. - Всё равно нам морали читать бесполезно, ибо понятие морали у нас отсутствует. Нам что в лоб, что по лбу; в одно ухо влетело - в другое вылетело. Ферштеен? - и он гадко рассмеялся.

- И как вам не стыдно, ребята! - попытался пожурить их Евдоким Талисманович, а связанные подростки принялись над этими словами ржать, будто услышали смешной анекдот.

- Как ваши фамилии? - грозно поинтересовался милиционер.

- Это братья Киргуда из третьего подъезда, - подсказала Консоль.

- Все семеро? - удивился Портупейкин.

- Все семеро.

- А родители их куда смотрят? Вырастили таких балбесов...

- За "балбесов" ответишь, ты, мусор! - закричали подростки, пытаясь освободиться.

- Ну и что мне с ними делать? - спросил милиционер у Консоли с отцом, понимая всю тупиковость ситуации. - В милиции они и так, наверное, на учёте состоят... Может взять над ними шефство?

- Шефство!!! - радостно завыли подростки. - Аллё, шеф! Шеф! Ха-ха-ха!

- Да замочи ты их на месте, чего ты ждёшь!!! - закричала Консоль.

- Добазаришься, подруга, - зловеще пообещал один из братьев Киргуда. - Будешь одна идти - поймаем и сама понимаешь, что сделаем. А потом зарежем - и поминай как звали. И кота твоего на шашлыки пустим.

- Ах, так вы ещё и угрожаете! - рассвирепел милиционер, а конь в это время мирно пасся. Тут откуда-то сзади раздался злобный крик, и все увидели бегущего к ним мужика в майке, трусах, татуировках и с рогаткой в руке. На ходу растянув резинку, он наставил страшное орудие на милиционера, угрожающе засопел, а потом выкрикнул:

- А ну развяжи моих сыновей, не то завалю!

- Завали его, папка, завали! - заныли подростки.

- Я - сержант милиции Портупейкин! - представился милиционер, и вся спесь с вооружённого мужика быстро сошла, ибо за убийство милиционера его могли и расстрелять. - Немедленно предъявите мне разрешение на хранение и ношение оружия.

Мужик развернулся и побежал куда-то прочь, петля, словно заяц. Тогда, оседлав уже окончательно очухавшегося коня, Портупейкин поскакал за ним следом и, настигнув, вырвал из рук преступника рогатку, а самого его арестовал. Бабушки взволнованно рукоплескали, будто смотрели цирковое представление. Отважный белый конь, проникшись к своему наезднику чувством глубокой благодарности, радостно заржал и, встав на дыбы, победоносно заколотил по воздуху передними лапами.

Что было дальше с мужчинами клана Киргуда? Ответ на этот вопрос кроется в архивах местных органах внутренних дел. Разглашать милицейскую тайну мы не имеем права.

Неожиданно, обычным осенним утром, за окном громыхнул страшной силы взрыв, а следом раздался детский плач в несколько глоток сразу, с аккомпанементом в виде скрипа тормозов. Подбежав к окну, Гуттенморгов и Таня увидели посреди дороги около тридцати новорожденных детей, без пуповины, но в плаценте. Водители машин яростно вертели рули и тормозили, пытаясь предотвратить наезд.

Таня как раз смотрела новости по телевизору. Вездесущий диктор, нахохленный как воробей и взъерошенный словно копна сена, своей привычной скороговоркой информировал зрителей о последних событиях и новостях.

- В магазин "Классный прикид" поступили в продажу крутые иностранные шмотки - спешите приобрести. Пользователи овощного склада, запишите новый пароль: "Тыква, свёкла, кабачки". На улицах города замечен неопознанный шагающий объект, остерегайтесь вступать с ним в контакт... - тут диктор прервался, нахмурился и после короткой паузы заговорил снова. - Экстренное сообщение: только что на улице Мойши Розенберга террористы взорвали демографическую бомбу. Ох ты, ёлки-палки, лес густой... И чего им всё неймётся? Чего вам, гады, не хватает?! - диктор чуть не плакал.

Террорист, ответственный за теракт, перестал существовать вместе со взрывом: распавшись на молекулы, он породил тем самым десятки маленьких генодублей с соответствующей идеологией - именно так и действовали вражеские демографические бомбы. Враг рассуждал здраво: со временем дети генобомб вырастут и породнятся с местным населением, породив кучу внуков и внучек, и в итоге через какую-нибудь сотню лет чистокровных горожан больше не останется. Кто же был этот таинственный враг? Это были икары, летающие люди с маленького острова Икар, расположенного в десяти километрах на юго-восток от Худобедно. Несколько веков назад им надоело жить на маленьком островке, и они начали переселяться на остров побольше, столицей которого и был Потребительск, но в связи с перенаселением вышеупомянутой столицы там вскоре был введён запрет на иммиграцию, что страшно возмутило икаров - пришлось объявить Худобедно войну. Отряды летающих людей нападали на мирных граждан, к примеру так: идёт по вечерней улице девушка, и вдруг на неё нападают, предположим, четыре летающих существа, начинают её хватать за мягкие места, а то и могут помочиться сверху или даже утащить к себе на остров - якобы в рабство. Правительство Икара официально от этого хулиганства открещивалось, и многие склонны были ему верить. Вообще, ситуация получалась двойственная. С одной стороны, можно было допустить, что все эти дурачащиеся террористы действительно функционируют сами по себе, как некая андеграундная нонконформистская группировка, но с другой они запросто могли продюсироваться какой-нибудь подпольной фракцией внутри правительства Икара. В последнее время терактов было гораздо меньше, нежели полвека назад, но иногда они всё же имели место. Сами террористы, взятые в плен, постоянно и с удивительным упорством противоречили обоим утверждениям по очереди. Вот выдержка из неопубликованного интервью с одним из них (правда, именно об упомянутых выше противоречиях там не будет ни слова, но в любом случае интервьюируемый террорист часто себе противоречит):

ЖУРНАЛИСТ: Почему вы устраиваете теракты? Для чего?

ТЕРРОРИСТ: Потому что вы зажрались здесь, на материке, сволочи. Вы не умеете летать, а земли у вас больше, чем у нас. Несправедливо!

ЖУРНАЛИСТ: Ну так научите нас летать. Неужели у нас нет шансов?

ТЕРРОРИСТ: Рождённый ползать летать не может.

ЖУРНАЛИСТ: Ах, вот вы как?!

ТЕРРОРИСТ: Именно так. Вы нас сослали на остров много веков назад, потому что боялись того, что мы от вас отличаемся. Но пришло время платить по счетам!

ЖУРНАЛИСТ: Глупость какая. Сколько живу - в первый раз такой бред слышу. Никого мы никуда не ссылали. Вы всегда там жили.

ТЕРРОРИСТ: Вы просто не знаете правды. Её от вас тщательно скрывают. Но мы откроем вам глаза!

ЖУРНАЛИСТ: Почему вы нас ненавидите?

ТЕРРОРИСТ: Мы вас не ненавидим. Если бы мы вас ненавидели, мы бы вели не демографические и идеологические войны, а настоящие, с кровью, какие вы ведёте с нами.

ЖУРНАЛИСТ: Что вы такое говорите? Да как вы смеете?

ТЕРРОРИСТ: Вы просто многого не знаете. Пусть официально вы и запретили огнестрельное оружие, неофициально оно по-прежнему используется вашим правительством. Пускай ваши копы и рядятся в овечьи шкуры, в распоряжении у армии, охраняющей ваши границы, имеется очень много запрещённого оружия.

ЖУРНАЛИСТ: Я вам не верю!

ТЕРРОРИСТ: А я вам своей матерью и вездесущим Господом Богом клянусь, что это так! Вот, бывало, летишь ты на теракт, невинный как агнец, и вдруг раз - внизу вспышка, и тут же боль в боку. И ты па-а-а-адаешь... Вот, полюбуйтесь на мои пулевые ранения!

ЖУРНАЛИСТ: Да на вас же живого места нет!

ТЕРРОРИСТ: Вот-вот. Загнали нас на остров и стреляете по нам, сволочи фашистские.

ЖУРНАЛИСТ: Но если всё это правда... Неужели наше правительство нас обманывает?

ТЕРРОРИСТ: Испокон веков.

ЖУРНАЛИСТ: Но вы же в начале интервью сказали, что мы зажрались. Я подумал, вы нам завидуете и поэтому хотите захватить наши земли, а сейчас вы говорите, что боретесь за восстановление каких-то прав, которые мы у вас якобы давно отняли.

ТЕРРОРИСТ: Коренные жители Потребительска - мы, а не вы!

ЖУРНАЛИСТ: Ну и ну, вот так сюрприз!

ТЕРРОРИСТ: Вы приплыли к нам много веков назад на своих ужасных кораблях, захватили наши земли, а нас самих изгнали на маленький остров. Но пришло время платить по счетам! Вы - милитаристы, а мы - пацифисты! И мы победим вас одними лишь мирными средствами, без крови! Мы сольёмся с вами генами, как бы противно это не звучало. И вы ничего не сможете с нами сделать, потому что вы играете в гуманизм и против наших генобомб у вас нет сапёров! Вы не сможете остановить наше вторжение, потому что не можете убивать маленьких детей. Шестьдесят лет назад вы ввели налог на рождаемость в связи с перенаселением, но тут-то наши учёные изобрели демографические бомбы! Ох, как вы сразу переполошились, забегали туда-сюда, словно тараканы... А что вам ещё оставалось делать? И нам? Мы жертвуем собой ради общего блага, ради мира во всём мире! И мы победим! АААААААААААА-А-ХА-ХА-ХА!!! (дёргает себя за левый верхний клык и взрывается, распадаясь на две дюжины маленьких ребятишек)

В этот же день в шесть часов вечера Гуттенморгов возвращался с родной школы, держа в руках модель пирамидки, которую собственноручно изготовил на выходных, а на занятия носил в качестве учебного пособия по математике. Сим геометрическим изделием он очень гордился, ибо пирамидка и правда была сделана мастерски. Даже Таня - и та его похвалила. Каркас пирамидки Гуттенморгов сделал из алюминиевой проволоки и дополнительно покрасил её серебрянкой, то есть внешне она выглядела довольно примитивно, но почему-то внушительно, и производила впечатление выполненной на заводе профессионалами геометрического дела. По дороге домой Гуттенморгов проводил ассоциации между своей пирамидой и египетскими. Ему тут же захотелось в Египет: вот едет он на верблюде, на голове - тюрбан, в заплечной сумке - Коран...

Когда Гуттенморгов проходил вдоль пристани, откуда-то из переулка вынырнул длинный мужчина в чёрной футболке и быстро зашагал впереди него. Гуттенморгов тоже всегда ходил очень быстро и хотел было обогнать этого мужчину, но на скорость его движения неожиданно повлиял непредвиденный фактор: на спине у мужчины было написано корявыми белыми буквами "Не уверен - не обгоняй!". Надпись эта заставила Гуттенморгова слегка замедлить движение и призадуматься: обгонять или же не обгонять? Мужчина шагал быстрой спортивной походкой, дающей понять, что уж он-то в себе стопроцентно уверен.

Наконец Гуттенморгов решил-таки рискнуть и, стиснув зубы, пошёл на обгон. "Не уверен - не обгоняй!" - снова ударила по глазам надпись. Поравнявшись с мужчиной, он на какой-то миг притормозил, но потом снова рванул вперёд, пытаясь обогнать необгоняемое.

Сильный удар в живот заставил его согнуться, и в следующую секунду мужчина что есть силы хлопнул ладонями по Гуттенморговским ушам. Гуттенморгов от удивления выпрямился, выронил пирамидку и поспешно схватился за уши, а мужчина, воспользовавшись этим, резко ударил его рёбрами ладоней по почкам. Хватая ртом воздух, потерпевший свалился на асфальт, а его обидчик скрылся за углом дома.

Гуттенморгову помогли подняться. Морщась от боли, он поковылял дальше и, кое-как добравшись до ближайшей скамейки, стоявшей возле портового склада, рухнул на неё и погрузился в размышления. Никаких претензий к избившему его человеку он не питал, принимая всё как должное. Неожиданно ему вспомнились слова диктора, которые он слышал сегодня утром: мол, на улицах города замечен неопознанный шагающий объект. Уж не об этом ли странном человеке шла речь? А он ведь профессионал, удар у него очень хороший, движения быстрые как молния... "А как он меня по ушам, а? А потом по почкам ка-а-ак даст... Вначале врезал в живот, чтобы я согнулся, затем дал по ушам, чего я никак не ожидал и поэтому вынужден был за них схватиться и тем самым пришлось открыть почки, а он мне по ним как даст! Что это за мужик такой? Откуда он к нам пришёл и действительно ли именно он является тем самым неопознанным шагающим объектом, об опасности встреч с которым предупреждали сегодня по телевизору? Получается, я не первая его жертва? Куда же смотрит милиция? Надо будет сказать Портупейкину..."

На асфальте валялось треснувшееся зеркальце. Подняв его, Гуттенморгов принялся всесторонне изучать свои уши, которые до сих пор горели. Так и есть, красные. Гос-с-поди, как же он меня по ушам-то... Как врежет, гад! Педагога - и по ушам! А потом ещё и по почкам..." Перед этим неопознанным шагающим объектом Гуттенморгов ощущал себя столь же беспомощно, как ощущал бы себя чемпион мира по боксу, внезапно очутившийся посреди дороги перед мчащимся на него грузовиком. "Но по почкам-то зачем, по почкам? Причём, так сильно... Но урок на будущее хороший. Не уверен - не обгоняй. Не суйся вперёд батьки в пекло. Тьфу, чёрт. Какое ещё пекло, какой ещё батька? Непонятная какая-то пословица..."

Он нехотя перевёл взгляд со внутреннего мира на внешний. У самого края причала, как выяснилось, стояло какое-то другое судно, местное, на борту которого происходило любопытное действие. Капитан шхуны, неотёсанностью фигуры похожий на большое полено, дрессировал молодого матроса, ловко прыгающего с мачты на мачту и при этом совершающего разные сложные и несложные операции. В прошлом он, очевидно, был акробатом, потому что для пущего эффекта делал в прыжке сальто, иногда двойное или даже тройное. С пристани за этим наблюдало несколько беспризорников, серьёзный гражданин в костюме и с двумя портфелями (это был тот самый маньяк, которого ночью встретили Наган и Консоль), а так же пара девушек в коротеньких сарафанах (за которыми маньяк и следил).

- Стаксель на румпель! - командовал капитан.

- Есть "стаксель на румпель"! - кричал матрос, исполняя приказание.

- Руслень на кливер!

- Есть "руслень на кливер"!

- Установить рым!

- Есть "установить рым"!

Наконец ловкий матрос спрыгнул с мачты и, повернувшись к зрителям, трижды откланялся. Капитан откланялся также, ибо он был горд собой, как бывает горд хороший дрессировщик или учитель. Гуттенморгов не выдержал и полез под скамейку, ибо ему внезапно захотелось под что-нибудь спрятаться. Пирамидку он держал в руках так бережно, словно он был сапёром, а она - миной, обнаруженной в подвале жилого дома. Несколько людей удивлённо уставились на него, а какой-то портовый грузчик с лицом потомственного дегенерата от недоумения аж выронил ящик, который тащил, причём уронил он его себе на ногу, и в итоге огласил пристань истошным воплем, привлекшим внимание дополнительного количества зрителей.

Гуттенморгов хотел покоя, но чем больше он его хотел внутри, тем беспокойнее становился по отношению к нему наружный мир. К скамейке медленно стекались люди: служащие и работники порта, зеваки, матросы, воры, дети. Закрыв голову руками, Гуттенморгов забился как можно ближе к стене склада; от неосторожного движения снова заболели почки. Ну чего им всем надо? Почему они не дадут ему полежать спокойно?!

- Товарищ, вам нехорошо? - заботливо поинтересовался какой-то мужчина, похожий на профсоюзного деятеля.

- Да пьяный он, что, не видите! - взвизгнула дама, на лице которой стояла отчётливая печать наследственной дегенерации.

- А может, с сердцем плохо?

- Я врач, расступитесь!

Только этого, блин, ещё не хватало...

Мягкие врачебные руки обхватили плечи Гуттенморгова и начали разворачивать его лицом к толпе. Гуттенморгов хотел послать его подальше, но вдруг понял, что издавать звуки, имеющие какой-либо смысл, не имеет никакого смысла, ибо в большинстве случаев то же количество информации можно передать и при помощи мимики, жестов и нечленораздельных звуков. Поэтому он громко издал недовольный звук "Ыыы!", что означало: "Да отвяжитесь вы наконец от меня", и снова начал поворачиваться к стене.

- Да это же шизофреник! - ахнул кто-то. Народ попятился.

- Я его знаю! - выкрикнула какая-то женщина. - Он уже лежал точно так же, месяц назад! У него новый приступ!

- Я его тоже знаю! - запищал детский голосок. - Это наш учитель геометрии!

- Учитель?

- Все учителя - сумасшедшие, особенно математики!

- А я кино про сумасшедшего математика смотрела! Чёрно-белое!

- Он уже лежал вот так же, но только в кустах!

Гуттенморгов тем временем всё глубже погружался в фантазм. Если бы он захотел, то запросто мог бы снова войти в нормальное состояние и стать культурным и интеллигентным, но ему хотелось маразма, хотелось абсурда, ему было так весело наблюдать за всеми этими людьми, считающими, что он серьёзно чем-то болен, а они здоровы. Однако ставить такие эксперименты над толпой было довольно рискованно, ибо массы могли его не так понять. Но ведь многие врачи раньше ставили опыты над собой, рискуя жизнью. Стоит ли продолжать идти по лезвию бритвы или же лучше быстренько вернуть всё в норму и не раздражать толпу?

Но судя по всему отступать уже было поздно. Две девушки, за которыми следил маньяк, взялись за руки и начали угрожающе скалить зубы - толпа становилась всё агрессивнее. Ребёнок, его ученик, начал доставать и натягивать рогатку; портовый грузчик - враждебно закатывать рукава. Один лишь мужчина с двумя портфелями наблюдал за всем издали: у него была очень яркая индивидуальность, поэтому массовые настроения его в себя не затягивали.

Лицо доктора, склонившегося над Гуттенморговым, регулярно перекашивалось то в сторону гуманизма, то нездорово подёргивалось, словно он был доктором Джекилом, сквозь окно личности которого пытался вылезти в мир зловещий мистер Хайд. Подумав, Гуттенморгов начал вылезать из скамейки.

- Он на нас сейчас набросится! - завизжала какая-то домохозяйка.

Две девушки, которым скоро предстояло пройти между Эросом и Танатосом, словно Одиссею между Сциллой и Харибдой, скаля зубы, тихо рычали. Некий лысый мужик нерешительно, но довольно ощутимо ткнул Гуттенморгова тросточкой в ногу. К рычащим девушкам присоединились ещё две: держась за руки и чуть наклонясь вперёд, они рычали, словно сидящие на цепи собаки. Индивидуальности стирались, объединяясь в аморфную массу.

Гуттенморгов заворочался, пытаясь выползти из-под скамейки и покинуть недружелюбную пристань. Стрельнуло в почках.

- Ч-чёрт...

- Он угрожает нам, угрожает! - толпа в ужасе отшатнулась.

Портовый грузчик нерешительно размахнулся и ударил Гуттенморгова ногой в левый бок. Несильно, но чувствительно.

- Так ему, так!

- Почки... - застонал Гуттенморгов. - По-очки...

- Бочки? Он сказал "бочки"? - заволновалась толпа.

- БОЧКИ! ОН СКАЗАЛ "БОЧКИ"! - завизжали из задних рядов.

Людская масса устремилась чуть правее, к стоящим возле склада двум деревянным бочкам, и принялась крушить их и ломать. Гуттенморгов от удивления даже перестал вылезать из-под скамейки, пытаясь по достоинству оценить наблюдаемый феномен. Пока внимание деструктивной толпы было отвлечено на бочки, он ещё мог убежать, если бы не пытался осмыслить происходящее, но теперь удобный момент всё же был упущен: народ снова бежал к нему.

Пожалуй, если уж они так реагировали на его слова, стоило провести ещё один эксперимент.

- КОРАБЛЬ! - хрипло крикнул Гуттенморгов, даже сам не зная, какого результата ждать. Но по идее, если его предположение верно, безумные человеческие массы должны немедленно перебазироваться на корабль. Судно, конечно, жалко, разнесут ведь в щепки, но своя шкура дороже. Гуттенморгов глубоко вздохнул, готовясь к рывку с места.

Однако игра в глухой телефон продолжалась, и реакция толпы на кодовое слово, выкрикнутое социальным раздражителем, оказалась совершенно иной, нежели предполагал сам Гуттенморгов.

- НА БАРРИКАДЫ! - "перевёл" кто-то. - ОН СКАЗАЛ: "НА БАРРИКАДЫ!!!"

- НА БАРРИКАДЫ! - заволновалась толпа. - НА БАРРИКАДЫ!!!

Народ заметался по пристани, принялся стаскивать поближе к Гуттенморгову разные скамейки и обломки бочек, сваливая всё в одну кучу. Скоро они воздвигли рядом небольшую, но вполне функциональную баррикаду, и теперь то и дело высовывали из-за неё свои злобные мордочки, после чего тут же снова прятались назад, как бы опасаясь реакции Гуттенморгова. Скамейку, под которой тот ранее укрывался, они также сделали частью баррикады, и поэтому Гуттенморгов лежал перед ними столь же беззащитно, как и обнажённая девственница, внезапно очутившаяся в армейской казарме.

Кто-то швырнул в него какую-то деревяшку и снова спрятался за баррикадой. Нужно было что-то делать. Впрочем, Гуттенморгов был не очень напуган; скорее, удивлён. Конечно, день заканчивался странновато, что и говорить: сперва на него напал неопознанный шагающий объект, теперь ему угрожает расправой толпа обывателей. Гуттенморгов присел. Все головы тут же исчезли за баррикадой, и лишь маленький беспризорник то и дело выглядывал и снова прятался. Всё это, конечно, было очень занимательно с точки зрения социологии и социальной психологии, но хотелось кушать и поэтому нужно было идти домой. Стараясь выглядеть как можно более уверенным, Гуттенморгов поднялся на ноги, сжимая в руках свою многострадальную пирамидку. Теперь предстояло как-то отвлечь внимание этих горе-революционеров от своей персоны и смыться. Что бы придумать?

Воздев пирамиду над головой, Гуттенморгов крикнул:

- Я ТАКОЙ ЖЕ, КАК И ВЫ!!!

- Он такой же, как и мы, ТАКОЙ ЖЕ, КАК И МЫ!!! - послышались радостные голоса, и из-за баррикады тут же начали высовываться дружелюбно улыбающиеся рожи. От такого быстрого преображения у Гуттенморгова открылся рот. Ни фига себе! Он никогда не думал, что массами так легко управлять.

Народ быстро раскидал свою баррикаду, принялся трогать Гуттенморгова за одежду и гладить по волосам.

- Такой же, как и мы! - радостно шептали люди, чуть не плача. - Он такой же, как и мы!

Некоторые стыдливо отворачивались, стесняясь своего недавнего поведения. Грузчик, минутой ранее пинавший Гуттенморгова, прикрыл красное от смущения лицо и побежал в приоткрытую дверь склада. Странный мужчина с двумя портфелями по-прежнему следил за всем издали. Как и Гуттенморгов, он был весьма удивлён происходящими событиями, однако в их ход вмешиваться не желал. Встретившись с ним взглядом, Гуттернморгов предположил вдруг, что это безумный учёный, ставящий эксперименты над толпой при помощи каких-то волновых генераторов, спрятанных в двух портфелях. Однако, пока он пробирался сквозь плачущую от стыда людскую массу, мужчина этот уже куда-то исчез.

Шёл урок физкультуры, и Тарас как обычно тренировал группу культурологов. Один из них только что свалился с турника, так и не сумев ни разу подтянуться, и теперь лежал, постанывая, на матах, а вокруг него с сочувствующими лицами стояли одногруппники, изредка высказывая соболезнования или давая какие-то советы, в основном идиотские. Ничего опасного в ситуации не было: скорее всего, культуролог просто ушибся, но вёл он себя так, будто, по меньшей мере, стал инвалидом. Максимум же, что его ждало - это синяк на заднице, а уж никак не перелом всех конечностей, как он сам предполагал. Тут распахнулась дверь, и в спортзал вошёл Портупейкин, за которым, словно утёнок за уткой, бежала Консоль. Тарас не видел этих людей уже два месяца, то есть с момента их первой и последней встречи. И почему-то он очень обрадовался их визиту, хотя и не понимал его причины, да и не стремился понять. Сам Тарас был человеком импульсивным, иррациональным, он сперва думал, а потом делал, поэтому любое действие считал важнее причины, его породившей. Широко улыбнувшись гостям, он сделал им знак рукой, как бы умоляя чуть-чуть подождать, после чего сурово посмотрел на студентов и закричал:

- А ТЕПЕРЬ...

Во время короткой паузы, которую Тарас намеренно ввёл в свою речь, дабы устрашить культурологов, те аж побледнели и открыли рты, со страхом ожидая приказа сурового преподавателя. Даже упавший с турника Емельянов больше не стонал, внимательно наблюдая за Тарасом.

- А теперь можете поиграть в волейбол! - радостно объявил Тарас, с умилением наблюдая, как расслабляются напряжённые лица культурологов, ожидавших от него какого-нибудь очередного подвоха. Что-что, а волейбол они любили.

Предоставив студентов самим себе, Тарас быстро пошёл навстречу милиционеру и его девушке. Портупейкин тоже широко улыбался, и они обнялись, точно старые друзья, и принялись похлопывать друг друга по спинам.

- Как я рад тебя видеть, дружище Наган! - искренне воскликнул Тарас. - Почему раньше не заходил? Да и у Гуттенморгова я что-то тебя не вижу! Здравствуй, Консоль! А ну-ка дай-ка я тебя поцелую! Вот так, вот так! - обхватив девушку своими физкультурными руками, он два раза поцеловал её в носик. - А теперь рассказывайте, как живёте, и вообще, зачем пожаловали.

Консоль стояла вся радостная. Как хорошо, что на свете есть такие мужчины, как Тарас, а то все остальные мужики вечно какие-то угрюмые и всем недовольные. Правда, Наган - лёгкое исключение из правил, но всё равно он слишком уж логичный, слишком рациональный. И глупый, как и все мужчины. Ничего в людях не понимает. И в женщинах. Да, особенно в женщинах. А в любви - тем более.

- Я тоже чертовски рад тебя видеть! - воскликнул милиционер и покраснел: он сам не мог понять, зачем вставил в это предложение слово "чертовски", которое никогда не употреблял.

- Ты меня извини за ту шутку! - искренне извинился Тарас. - Я про сам понимаешь что. Про тот укол. Я же не знал, что ты милиционер!

- Да забудь! Тем более столько времени прошло.

- А я думала, вы его наркоманом хотите сделать, - вмешалась Консоль, что вызвало прилив смеха с мужской стороны.

- До дома-то дошли в тот день нормально? - продолжал интервьюировать их переживающий Тарас.

Консоль и Портупейкин переглянулись, вспоминая ту самую ночь.

- Да, вполне! - широко улыбаясь, ответил милиционер. - Мы вот зачем к тебе пришли, Тарас. Мы с Консолью подали заявление, и хотим, чтобы ты был нашим другом на свадьбе.

Тарас опешил. Он не ожидал, что ему могут оказать такую великую честь - быть самым близким человеком для соединяющих свои судьбы влюблённых. Давно он уже не испытывал подобного счастья! От прилива положительных чувств Тарас едва не заплакал, он всегда был чувствителен и сентиментален, словно девушка, но старательно это прятал, ибо столь открытое проявление положительных эмоций некоторые люди воспринимали крайне неадекватно и считали, что это не по-мужски. В начальных классах школы Тарас был очень слабым и ранимым, за что ему больше всех и доставалось, но в восьмом классе в нём наконец заговорила ущёмлённая гордость, и мальчик начал усиленно заниматься спортом. Именно тогда в нём и проснулся интерес к альпинизму, и когда он закончил восьмой класс без троек, родители хотели купить ему в подарок катушечный магнитофон, но Тарас, очень удивив их, попросил вместо этого альпеншток. Как давно это было... И хотя сейчас Тарас смотрел на Портупейкина, в то же время он смотрел и сквозь него, заново проходя через некоторые ступени прошлого. И лишь об одной ступени он запретил себе думать: о своём последнем восхождении, о покорении горы Аналог.

- Вы думаете, что я достоин этой великой чести? - спросил он наконец дрожащим от волнения голосом.

- Тарас, только ты этой чести и достоин! - голос милиционера тоже дрожал.

Так они и порешили, а через месяц состоялась свадьба, на которой со стороны Консоли присутствовали только её папа и кот, а со стороны Портупейкина - сорок два милиционера и штук десять родственников. В качестве особого гостя пригласили и Гуттенморгова с Таней. Особо примечательных событий за два дня произошло много, но остановимся мы лишь на двух.

1) Услышав фамилию Гуттенморгова, к обладателю сей фамилии привязался нетрезвый милиционер, требуя разъяснить, что же эта фамилия означает. В итоге он настолько достал Гуттенморгова с Таней, что на второй день свадьбы они просто-напросто не пришли. "Братан, а "Гуттенморгов" - это значит "Доброутров"? У тебя родственники в Германии, да? Или всё-таки это значит Доброморгов? А, братан?" В итоге, нервничающие от столь назойливого внимания Гуттенморгов и Таня ушли на два часа раньше, чем всё закончилось, а на второй день не пришли вообще, за что Консоль на них очень обиделась и два последующих дня желала им самого худшего, и больше никогда в жизни с ними не разговаривала и не здоровалась. Портупейкин же воспринял всё адекватно, то есть нормально.

2) Около двадцати человек продолжили гулять дома у новобрачных. В основном все спали на полу; милиционеры страшно храпели и блевали. Но самое забавное заключалось не в этом, а в том, что когда почти все проснулись, у пяти спящих ментов руки были сложены на груди, как у покойников, а в скрюченных пальцах торчали оплывшие свечки. Где-то на заднем фоне ухмылялся счастливый Тарас, который свою причастность к этой шутке так и не рассекретил, потому что те милиционеры оказались страшно суеверными и долго возмущались чёрным юмором незнакомого шутника и весь второй день не пили, тревожась за свою жизнь.

Однажды воскресным утром, через два дня после празднования Нового года, Портупейкин стал поэтом. Произошло это ни с того, ни с сего, спонтанно. Было одиннадцать утра, милиционер в одних трусах шествовал из ванной в зал. И когда взгляд его коснулся лежащего на полу толстого белого кота, мозг Портупейкина неожиданно породил на свет ритмичную фразу, похожую на строфу какого-то лиричного стихотворения: "Белеет кошка на ковре". Изумлённый, точно монах, наяву узревший Господа, он остановился и повторил эту фразу, но на этот раз шёпотом:

- Белеет кошка на ковре!

За окном всё было белым-бело; внизу играли в разные снежные игры дети Ощущая, как его распирает изнутри от собственного стихотворного могущества, милиционер ловко приклеил к концу своей первой строфы ещё одну, да к тому же рифмованную: "Играют дети во дворе", и понял, как ощущал себя Пушкин, слагающий очередной шедевр. Он и Пушкин - теперь они сравнялись, и, дабы окончательно удостовериться в этом, Портупейкин, аж вспотевший от новых ощущений, прошептал:

- Белеет кошка на ковре,

Играют дети во дворе...

Консоль в это время делала оладьи на кухне и за фырчаньем раскалённого жира не слышала шёпота новоявленного поэта. А Портупейкин тем временем создал третью строфу, которая звучала так: "Зима везде лежит ковром", и сразу же следом за ней и четвёртую: "Люблю тебя, мой новый дом!"

Следует отметить, что после свадьбы молодожёны стали жить у Консоли, хотя в общем-то можно это было и не отмечать, ибо сей факт и так очевиден, особенно благодаря предыдущему абзацу. Отца Консоль через две недели выгнала на улицу, чтобы тот не мешал им наслаждаться семейной жизнью, и, несмотря на просьбы мужа и мольбы Евдокима Талисмановича, проявлять снисхождение никак не желала - очень уж она была своенравной. В итоге, вот уже два месяца её отец жил возле подъезда, сперва в спальном мешке, а сейчас - в вырытой в сугробе берлоге. Портупейкин ежедневно его подкармливал, а Консоль ежемесячно отбирала часть пенсии. Из дома она его вышибла в первую же брачную ночь и пускать назад категорически отказывалась. С мужем они уже несколько раз ругались из-за этого.

- Но ведь он же твой отец! - ласково говорил ей Портупейкин. - Он же твой отец, пойми!

- Ну и что?

- Как это "ну и что"? В конце концов, это его квартира. И ему же надо как-то питаться...

- Пускай воробьёв ловит, - отвечала Консоль. - Или мышей.

- Консоль, но ведь он живой человек, нельзя над ним так издеваться!

- А никто и не издевается. Что заслуживает - то и получает. Нужно было себя нормально вести. И вообще, я не пойму, ты кого любишь: моего отца или меня? На ком ты женился: на нём или на мне?

- Консоль, я...

- Я всё поняла: тебе мой отец дороже меня!!!

- Консоль, ты...

- Вот тогда и трахай моего отца, а я тебе больше не дам!

- Консоль, но причём тут это...

- А, сразу испугался! И вообще не лезь, куда не просят. Это наше семейное дело.

- Но я ведь теперь тоже член вашей семьи!

Такой аргумент всегда ставил девушку в тупик, из которого она выходила при помощи фраз типа "Всё равно это не твоё дело". Однако, какие-то чувства (может, родственные, а может, просто чувство вины) всё же заставляли Консоль иногда проявлять о нём заботу, и тогда она сама варила ему какой-нибудь суп, который однажды просто выплеснула отцу в лицо...

Итак, новоявленный поэт застыл посреди комнаты, шёпотом повторяя своё первое в жизни четверостишье, а потом начался метаться по квартире в поисках ручки и листочка, дабы зафиксировать стихотворение на бумаге. И вот уже крупными корявыми буквами он быстро писал, заканчивая каждую строчку торжествующим восклицательным знаком:

"Белеет кошка на ковре!

Играют дети во дворе!

Зима везде лежит ковром!

Люблю тебя, мой новый дом!"

Оценив написанное как бы со стороны, Портупейкин пришёл в бурный восторг. Теперь стихи казались ему даже лучше, чем вначале, когда он держал их только в голове. Боже мой, как это окрыляет! Он поэт, поэт!

Забежав на кухню, милиционер сгрёб молодую жену в охапку и закричал:

- Дорогая, я стал поэтом!!!

- Да ну? - удивилась та, выворачиваясь. - Думаешь, это серьёзный повод для того, чтобы я сожгла оладь?

- Ты не понимаешь! - воскликнул Портупейкин, размахивая листочком. - Вот, меня сейчас озарило! Слушай! - и он, гордо выпятив подбородок, зачитал ей своё стихотворение.

Консоль задумчиво посмотрела на мужа, как бы оценивая только что услышанное.

- Ну ничего, - сказала она наконец. - Неплохо, в общем-то. Только последнюю строчку, мне думается, нужно заменить.

- Как "заменить"? - возмутился милиционер. На его взгляд, каждое слово там было на месте, и он готов был защищать любое из них до последней капли крови.

- Ну вот вместо этого "Люблю тебя, мой новый дом" было бы лучше поставить, к примеру, "Я так люблю тебя, моя Консоль!"

Портупейкин опешил. Мало того, что новая фраза не вписывалась в общий ритм, так ещё и рифма потерялась!

- Консоль, но ведь "окном" и "Консоль" не рифмуются!

- Ну и что? Зато это правда. Ты ведь меня любишь. Или не любишь? - она посмотрела на милиционера с подозрением.

- Ты ничего не понимаешь в стихосложении! - возмутился Портупейкин.

- Ну надо же, специалист по стихосложению нашёлся!

- Да уж побольше, чем некоторые.

- А носки заштопать самостоятельно не можешь.

- ДА ПРИЧЁМ ТУТ НОСКИ?! - закричал милиционер. - ПРИЧЁМ ТУТ НОСКИ?! Я СТАЛ ПОЭТОМ, А ТЫ МНЕ ТУТ ПРО КАКИЕ-ТО НОСКИ ВТИРАЕШЬ!!!

- Ну прости! - смягчилась Консоль. - А ну-ка зачитай мне ещё раз своё стихотворение - может, я и правда чего-то не поняла.

Вздохнув, Портупейкин снова развернул листочек.

- А что, неплохо! - сказала Консоль. - Ты мой гений! - она чмокнула его в щёчку. - Теперь тебе надо придумать псевдоним и отослать стихи в какой-нибудь журнал. А теперь не мешайся - лучше иди ещё чего-нибудь сочини.

- Я люблю тебя! - радостно выкрикнул Портупейкин и побежал в зал. Мозги его кипели от поэтического жара. Многозначительно улыбающаяся (ухмыляющаяся) Консоль не спеша переворачивала оладьи.

Улыбаясь, Тарас шёл в гости к Гуттенморгову и Тане. [Гуттенморгов, кстати, теперь всегда носил с собой пирамидку, пряча её в обычный пакет: отныне та была его защитным талисманом. Когда Гуттенморгов испытывал психологический дискомфорт, то гладил её, и ему сразу же становилось значительно легче.] Проходя мимо одного дома, Тарас увидел во дворе человека, меланхолично подметающего тротуар. Причём, подметал он его крайне неумело, разбрасывая мусор в разные стороны. Приблизившись, Тарас дружелюбно указал человеку на это и предложил свою помощь.

- Иди, куда шёл! - неожиданно грубо ответил дворник.

- Нет, но вы ведь действительно неправильно метёте! - не теряя дружелюбия, воскликнул Тарас. - Едва вы только подметёте один участок тротуара, как тут же сметаете на него весь мусор с соседнего участка. Вы же так до ночи мести будете! Давайте я вам помогу!

- Чё тебе надо, мужик? - злобно прошипел дворник. - Я же тебе ясно сказал: вали! Вот и вали.

- Ну как хотите, - вздохнул Тарас, который не любил конфликтные ситуации, а дворник этот явно нарывался на конфликт. Немного ещё постояв и понаблюдав на ним, Тарас продолжил путь, дивясь причудливому человеческому поведению. Зачем дворник намеренно совершает такие глупые, или даже грубые ошибки? Что им движет?

Возле подъезда Гуттенморговых на специальной подставке покачивалась голограмма улыбающейся бабушки с иконкой в руках: в какой-то квартире назревали похороны. Таня почему-то задержалась на работе, а Гуттенморгов настолько неприветливо выглядел, что Тарас развернулся и пошёл домой. Если уж быть откровенным, в последнее время поведение друга ему очень не нравилось. Какой-то он стал не такой... не общительный... аж страшно на него смотреть... Поэтому получалось так, что Тарас ходил в гости скорее к Тане, нежели к Гуттенморгову, а раз её дома не было, то можно было там и не задерживаться.

Когда он проходил под аркой соседнего дома, дорогу ему неожиданно преградил древний грузовик, из кузова которого выпрыгнуло шесть дворников с мётлами наперевес. Тарас быстро понял, в чём дело. Драки он не боялся, поскольку был уверен в своих силах.

Сзади послышался шум машины. Тарас быстро обернулся: второй грузовик заблокировал ему все пути к отступлению. С его кузова спрыгнули ещё несколько дворников и принялись окружать Тараса.

- Двенадцать на одного? - усмехнувшись, спросил тот. - Не многовато ли?

Вперёд выступил самый крупный дворник. Грозно шевеля усами, он какое-то время изучал противника, а потом спросил уточняюще:

- Коля, этот?

- Этот! - выкрикнул из-за его спины тот самый дворник, которому Тарас сделал замечание и предложил помощь.

- А в чём, собственно, проблемы-то? - усмехнувшись, спросил Тарас.

- Ты кто такой, мужик? - хрипло спросил главный дворник. Метла в его руках дрожала в предвкушении драки. - И почему лезешь не в своё дело?

- Какое "дело"? Вы, вообще, о чём?

- Не строй из себя тупицу. Ты сказал, что мы плохо метём. Это правда?

- Ах, вон вы о чём! - усмехнулся Тарас. - Но это действительно так.

- Коля метёт очень хорошо, - с нажимом, угрожающе произнёс Митяй. - Коля не может мести плохо, потому что он один из нас. Повтори это. И извинись перед ним. Коля у нас очень обидчив.

- На обиженных воду возят, - беззлобно пошутил Тарас.

- Ну, если ты не понимаешь по хорошему, значит, придётся тебя кое-чему научить! - крикнул Митяй, главный дворник. - Ребята, в атаку!!!

Дворники кинулись на Тараса. Тот присел, и множество мётел столкнулось в воздухе, а Тарас в это время проскользнул между дворничных ног, и когда разъярённые работники сферы коммунальных услуг наконец распутали свои орудия труда, он уже стоял за их спинами, иронично усмехаясь. Возмущённо закричав, дворники снова набросились на него, но повторилась та же самая история.

- Ах ты, ёбаный каратист! - завопил Митяй, отважно бросаясь на Тараса в одиночку.

Ситуация была смешная. Тарас понимал, что дворники ему ничуть не страшны, потому как находятся в плохой физической форме и совершенно не умеют драться. Нужно было как-то их проучить, но проучить так, чтобы одновременно и научить, что 1) вести себя так нельзя и 2) нужно более ответственно подходить к исполнению своих служебных обязанностей.

Ловко разоружив Митяя, Тарас ухватил метлу обеими руками и теперь стоял перед дворниками, будто какой-нибудь Джеки Чан, способный поражать противников при помощи длинного шеста.

- Ну, кто следующий? - спросил он, усмехнувшись.

Завизжав, словно истеричная баба, на него набросился Коля с метлою наперевес. Тарас без проблем отбил его атаку и вдобавок несильно огрел по голове, в результате чего дворник разъярился, словно капризный ребёнок, и начал набрасываться на обидчика с кулаками и едва ли не рыдая. Тарас его отшвыривал, а Коля снова наскакивал; Тарас его отбрасывал, а дворник вновь на него накидывался.

- Может, прекратим эту комедию? - спросил наконец Тарас. - Мне домой нужно идти.

- Просто так ты от нас не уйдёшь! - прохрипел разоружённый Митяй, принимая устрашающую стойку. - Бей каратиста!!!

Противники вновь атаковали Тараса, на этот раз вразнобой - он едва успевал от них отмахиваться, однако всё же успевал. Ловко орудуя метлой, Тарас отбивал любую атаку, и скоро все дворники лежали на асфальте, но, правда, недолго. Вновь приняв вертикальное положение, они построились в две шеренги и, выставив впереди себя свои мётла, словно копья, сделали широкий одновременный шаг в сторону врага. Брови их были насуплены, губы возмущённо дрожали.

Тарас тоже насупился и угрожающе покачал метлой. Дворники поспешно отступили, снова шаг в шаг, словно группа танцоров в каком-нибудь мюзикле.

- Бей каратиста!!! - завизжал Коля и, размахивая метлой, снова накинулся на Тараса.

Тому эта потасовка уже начала надоедать, а вот дворники, похоже, только входили в раж. Тарас отшвыривал их легко, будто котят, а они набрасывались на него вновь, как бешеные мини-грызуны на бенгальского тигра. Раскидав их в очередной раз, Тарас хотел произнести короткую речь, но в это время Митяй поднялся с асфальта и, воздев руки вверх, точно сдающийся в плен гитлеровец, сказал:

- Кто сильнее, тот и прав. Будь нашим учителем, незнакомец! Научи нас правильно драться и подметать территорию!

Рассмеявшись, Тарас всепрощающе обнял его, и крупный мужчина от счастья даже заплакал. Остальные дворники тоже побросали свои мётлы и начали выкрикивать наперебой:

- Будь нашим учителем! Научи нас драться! Дворники из соседнего района не дают нам прохода! Они по ночам вываливают свой мусор на наши территории!

- Хорошо, - кивнул наконец Тарас. - Я научу вас всему, что знаю сам.

- У нас есть подвал, где мы качаемся и учимся подметать, - сказал Митяй. - Давайте поедем туда, и ты нам расскажешь что-нибудь о себе.

Они оседлали грузовики отправились в путь. Дворники смотрели на Тараса как на живого бога, а Тарас смотрел на них, как умудрённый опытом учитель на первоклассников. Итак, они подъехали к какому-то дому, и дворники, галдя как вороны, повели Тараса в подвал. Помещение было небольшим, в нём стояло несколько тренажёров для накачивания мышц, бильярдный стол и кое-что из мебели.

- Вот здесь мы и проводим своё свободное время, учитель! - сообщил Митяй. - Боремся, качаемся, подметаем. Возможно, мы и правда метём очень плохо, но только сами пока не понимаем этого.

- Я прозрел! - воскликнул Коля. - Я мету просто ужасно! Я просто машу метлой из стороны в сторону, мусор летит куда попало, а я за это ещё зарплату получаю... Блин! - от огорчения он чуть не заплакал.

- Научите нас драться, как вы, и подметать, как вы! - с мольбой выкрикнул кто-то.

Тарас поскрёб лоб.

- Я не буду учиться вас драться! - объявил он.

Дворники разочарованно загудели.

- Но! - Тарас поднял вверх указательный палец. - Я научу вас защищаться самим и защищать невинных и слабых. Однако для этого вы должны будете бросить все вредные привычки и стать вегетарианцами, ложиться спать в девять вечера, а вставать в четыре утра, перестать предаваться порокам и азартным играм...

- Мы согласны!!! - хором выкрикнули дворники.

- Хорошо. Тогда начнём тренировку.

Прошло около десяти лет. Сидя за письменным столом, Консоль что-то быстро писала. Несмотря на возраст, она по-прежнему делала хвостики, словно маленькая девочка. Неожиданно к ней сзади подкрался Портупейкин и, ласково обняв за плечи, поинтересовался:

- Что ты там такое пишешь, радость моя?

Консоль поспешно закрыла тетрадный лист ладонью. Портупейкин уже не раз замечал, что жена иногда что-то пишет, но что именно - не догадывался. Может быть, она ведёт дневник? Или тоже пытается сочинять стихи? Портупейкин надеялся, что именно второе предположение верно. Сам он по-прежнему реализовывал свой творческий потенциал через поэзию и слыл живой легендой среди сотрудников местных ОВД. Его добрые лиричные стихи, пронизанные тонкой стрелой затаённой грусти, каждую неделю публиковались в "Голосе милиционера", а каждый год во время празднования Дня Милиции он читал стихи со сцены, вызывая бурю аплодисментов. Свою поэзию Портупейкин никогда не пытался продать: ему казалось, что это нечестно, хотя в чём именно заключается нечестность, он - если бы его об этом спросили - вряд ли смог бы объяснить. Супруге он изменял раз в месяц - с сержантом Наладонниковой, из-за чего потом страшно переживал.

Консоль резко смяла бумажку и враждебно посмотрела на мужа. "Ну что он лезет? Зачем пытается за мной шпионить? Какая ему разница, что я пишу?" В последнее время супруги ругались всё чаще, хотя иногда и устраивали временные передышки.

- ОТОЙДИ ОТ МЕНЯ! - закричала Консоль.

- НО ПОЧЕМУ?! - закричал Портупейкин.

- ПОТОМУ ЧТО Я НЕ ХОЧУ, ЧТОБЫ ТЫ ПОДГЛЯДЫВАЛ!

- Ты пишешь что-то секретное?

- Ничего секретного.

- Тогда покажи. Я же свои стихи от тебя не прячу.

- Я сказала: ОТОЙДИ! - снова закричала Консоль.

Милиционеру вдруг вспомнилось, как лет пять назад, перед сном, жена спросила у него:

- Скажи, Наган, а у тебя есть какие-нибудь привычки... ну... или вещи, которые ты от меня скрываешь?

- Нет! - честно ответил Портупейкин.

- Ты уверен?

- Абсолютно.

- Не может быть, чтобы ты ничего от меня не скрывал.

- Ты хочешь сказать, что ты от меня что-то скрываешь?

- Я первая спросила!

- А я второй!

- Не спорь с женой. И всё равно я тебе не верю. Неужели тебе нечего от меня скрывать? Странно это...

- Ничего странного, - Портупейкин начинал заводиться. - По-твоему, быть скрытным - это хорошо?

- Я не говорила, что это хорошо. Я просто сказала, что каждый нормальный человек должен что-то скрывать. Вот скажи, неужели тебе никогда не хочется, допустим, мусор из ведра поесть? - Консоль посмотрела на него с таким видом, будто поеданием мусора тайно страдало не меньше половины цивилизованного человечества, и сейчас милиционера как раз тестировали на предмет приёма в их братство.

- МУСОР ИЗ ВЕДРА?! О Боже мой, нет, конечно.

На этом месте Портупейкин скользнул на следующий виток воспоминаний: скользнул не сейчас, стоя за спиной у разъярённой супруги, а в прошлом, когда они лежали в постели. Кот Талисман Иваныч, пока не сбежал вместе с Евдокимом Талисмановичем, всегда любил пить воду из унитаза, и однажды за тем же самым занятием милиционер застал и Консоль. Увидев его, та даже не смутилась и не попыталась как-то объяснить или же оправдать столь странный поступок, а страшно раскричалась и обвинила мужа во всех смертных грехах. Если когда-то она лакала воду из унитаза, то...

- Ты хочешь сказать, что ты ешь мусор? - прошептал потрясённый милиционер.

Консоль, конечно же, возмутилась и ответила отрицательно, и тему эту они больше не затрагивали.

Глядя на смятый листочек в её кулаке, Портупейкин вдруг понял, что при желании может прямо сейчас приподнять завесу тайны над странным поведением супруги и, резко схватив её руку, начал вырывать бумажку из скрюченных пальцев. Началась яростная борьба, в процессе которой милиционер, естественно, победил, а Консоль вдруг успокоилась и теперь нагло смотрела на него, как бы готовясь обработать его последующие реакции.

Портупейкин медленно развернул листочек.

- Я тебе этого никогда не прощу, - пообещала Консоль.

На секунду милиционеру стало очень стыдно за своё поведение, но он переборол в себя это чувство, потому что во имя справедливости можно было принимать и крайние меры. Какое-то время поборовшись с женой взглядами, он начал читать.

На листочке выстроились в столбик все буквы алфавита, нарисованные красным стержнем, и рядом с каждой из них, но уже синими чернилами, было написано слово, начинающееся на эту букву. Незаполненными остались только "ы" и твёрдый и мягкий знаки. Ничего не понимая, Портупейкин быстро прочитал весь столбик [автор счёл целесообразным опубликовать все слова через запятую, чтобы место сэкономить]:

"Астра, Бегония, Ванночка, Глупость, Дура, Енот, Ёжик, Жопик, Зозуля, Ишак, Йог, Козёл, Лось, Маленечко-не-того, Нос, Осёл, Пушечка, Рус, Слива, Турок, Урюк, Филя, Хох, Цыплёночек, Чита, Шпаргалка, Щурок, Эльза, Юлия, Як".

- Ну что, теперь ты доволен? - с усмешкой спросила Консоль.

- Что... что всё это значит?! - прошептал потрясённый милиционер.

Ответ Консоли буквально взорвал его внутренний мир:

- А почему это должно что-то значить?! ПОЧЕМУ ВЫ, МУЖЧИНЫ, ПОСТОЯННО ИЩЕТЕ ВО ВСЁМ КАКИЕ-ТО ДУРАЦКИЕ ЗНАЧЕНИЯ?! - покраснев от гнева, Консоль стояла напротив него, похожая на разъярённую кошку. - НИЧЕГО ЭТО НЕ ЗНАЧИТ!!! ДОВОЛЕН?!

- Но все эти слова... И выражения... Откуда у тебя всё это? Откуда у тебя это вообще взялось?! Эти ишаки, пушечки, жопики! И почему это нужно было скрывать? Ничего не понимаю.

- И НЕ ПОЙМЁШЬ! ПОТОМУ ЧТО ТЫ - МУЖЧИНА!

Шатаясь от недопонимания поведения супруги, Портупейкин побрёл к дивану...

В отличие же от супругов Портупейкиных, между Гуттенморговым и Таней ссор почти не наблюдалось. Может быть, из-за того, что они до сих пор не были расписаны и не имели детей - возможно, именно эти факторы провоцировали среднестатистических супругов на различные ссоры. Чувствуя, что они скованы законом по рукам и ногам, люди злились на себя самих и на свои вторые половины, так как не могли от них спокойно взять и уйти. Гуттенморгов же с Таней понимали это чётко, но покидать друг друга в ближайшем времени не планировали ни сознательно, ни бессознательно. По поводу каких-либо чувств друг к другу: скорее всего, это были глубокая привязанность плюс взаимовыгодное сотрудничество, нежели любовь в привычном понимании этого слова. С другими партнёрами они вряд ли могли бы ужиться: Гуттенморгов был идеологическим импотентом, а Таню секс не интересовал по совершенно иным причинам. В пятнадцать лет она по глупости забеременела, и "прогрессивные" родители заставили её сделать аборт, после чего девушка получила сильную психологическую травму и не только потеряла всякий интерес к сексу, но и вдобавок испытывала теперь отвращение к своим половым органам. Именно по вышеуказанным причинам Таня очень интересовалась темой беременности и родов и до сих пор любила пересматривать старую семейную ленту с родами матери, после чего постоянно плакала. Познакомились они с Гуттенморговым почти сразу же после выхода Тани из реабилитационного центра, когда девушка заканчивала школу, а Гуттенморгову уже был двадцать один год и его направили в эту школу работать после окончания геомтерического университета. Половой близости как таковой между ними не наблюдалось ни разу, хотя они и любили сидеть обнявшись и иногда целовались.

Стоя у раскрытого окна своего кабинета, Тарас смотрел на раскинувшуюся перед ним панораму счастливым, но усталым взглядом. Последний посетитель только что ушёл, и Тарас надеялся, что до конца рабочего дня у него больше никто не появится. Он уже устал от людей. Ему хотелось побыть одному, но в последнее время это так редко ему удавалось.

"Счастлив ли я? - думал Тарас. - Пожалуй, да. Можно сказать, что да. Но действительно ли это так? Хмммм..." Итак, чего он достиг в этой жизни? Что сделал хорошего? Хорошего он сделал много, если быть откровенным. Особенно с тех пор, как четыре года назад занял пост главного спортивного советника Потребительска. Теперь у него был свой собственный кабинет в здании городской администрации, очень хорошая репутация среди коллег и населения, но при этом в сорок пять лет он до сих пор не был женат и близок с женщиной больше, чем на ночь. Впрочем, от беспорядочных интимных связей Тарас всегда старался уклоняться, ибо считал это чем-то нечестным. И вот результат: в таком возрасте он вынужден заниматься онанизмом, как какой-нибудь мальчишка! Тарасу было стыдно перед самим собой, но что поделать - он до сих пор продолжал тайно любить Таню, и поэтому мастурбацию считал в этой ситуации более честным делом, чем измену с какими-нибудь проститутками. Почему мир так несправедлив к нему? Ведь он мог бы стать таким хорошим мужем... Так счастлив ли я или нет?

Секретарша уже ушла, тогда как он сам задержался, поскольку обещал зайти Дмитрий, правая рука Тараса и представитель Партии Дворников на местной политической арене. До выборов оставалось всего три месяца, и дворники были уверены, что победят, если, конечно, не случится чего-то из ряда вон выходящего. Тарас, как мог, поддерживал Дмитрия и его друзей, помогая им не только с финансированием и рекламой, но и оказывая серьёзную поддержку в решении каких-то идеологических вопросов, то есть он был как бы крёстным отцом их партии.

В дверь коротко постучали, и, не спрашивая разрешения, в кабинет вошёл Дмитрий. Мужчины пожали друг другу руки. Тарас вдруг вспомнил историю их знакомства и в глазах его блеснул озорной уголёк ностальгии. Дмитрий, очевидно, догадался, о чём подумал друг, и смущённо потупил глаза. Своего прошлого многие дворники жутко стеснялись и разговоров о нём старательно избегали.

Да, многое изменилось с тех пор... Тарасу вспомнилось, как через две недели после того, как он начал тренировать Митяя и его компанию, к ним в подвал заявилась объединённая группа дворников из других районов Потребительска. Приехали они на трёх потрёпанных жизнью грузовиках, держа в руках мётлы. Тарас и его ученики вначале предположили, что конкуренты жаждут подраться, но были не правы. Низко поклонившись, инорайонные дворники попросили Тараса тренировать и их: мол, они согласны даже на один раз в неделю. В итоге, скоро все улицы города блестели от чистоты, а профессия дворников стала олицетворять собой добро и альтруизм. Конечно, случались и падения, когда кто-то сбивался с нового пути, возвращаясь на старый, и начинал плохо мести и предаваться каким-нибудь порокам, но такие люди вскоре либо снова становились на путь истинный, либо их исключали из сообщества дворников, и они были вынуждены искать не только новую работу, но и друзей. Со временем слово "дворник" стало означать не только "работник, поддерживающий чистоту и порядок во дворе и на улице около дома" (это по словарю), но так же и человека, поддерживающего чистоту и порядок в собственной душе и ведущий активную, но не навязчивую пропаганду различных позитивных ценностей. Дворники создавали свои музыкальные группы, издавали журналы, бойкотировали и брали штурмом экологически грязные предприятия. Эмблемой дворников стали две метлы, скрестившиеся друг с другом на фоне красного сердца. На волне общей моды на позитив появилось и "Городское общество Ассенизаторов", но долго оно не продержалось, поскольку определённые атрибуты этой профессии не могли привлечь к себе столько же много людей, как было это в случае с дворниками, и даже красивые лозунги типа "Очистим наши души от дерьма!" не смогли сделать им надлежащей рекламы. Что же касается дворников: два года назад Дмитрий и сотоварищи зарегистрировали своё общество как партию и теперь были озабочены предвыборной политикой, так как выдвинули кандидатуру Дмитрия на пост мэра Потребительска. Поскольку дворников в городе, как уже говорилось, очень любили и - самое главное - верили им, новая партия быстро набрала популярность, оставив позади почти всех конкурентов, кроме Геннадия Сельхозпружинкина, представителя Потребительской Партии Гедонистов, который был главным противником дворников на предстоящих выборах. Правда, был ещё Овидий Сухожилов (криминальный авторитет, также рвущийся в мэры), шансы на победу у которого тоже были очень велики, но кто из них первым пересечёт финишную прямую - было пока неясно.

- Тарас, я пришёл поблагодарить тебя за всё, что ты для нас сделал, - глядя другу и учителю в глаза, сказал дворник Дмитрий, и голос его предательски, не по-мужски, задрожал. - Мы с ребятами поговорили и решили подарить тебе вот это, - он достал из кармана пиджака часы и протянул их Тарасу. - Вот, держи, это тебе от нас!

Взяв часы в руки, Тарас увидел выгравированную на циферблате надпись: "Учителю от учеников". На глазах у него выступили слёзы. Когда ему вручали какие-либо подарки или премии, Тарас всегда очень терялся и чувствовал себя крайне неуютно. Один раз, когда юная секретарша подарила ему цветы на двадцать третье февраля, Тарас даже накричал на неё, чем очень обидел и потом вынужден был долго заглаживать вину. Он не видел ничего великого в том, что делал добро людям, и считал, что просто делает то, что должен делать, поэтому нет никакой необходимости его за это хвалить. И в то же время Дмитрий вручал ему подарок от чистого сердца, и отказывать ему было бы неправильно...

Настала зима, и, соответственно, Потребительск был укрыт снежным одеялом. Гуттенморгов стоял перед директором школы, выслушивая разные ругательства в свой адрес, а Таня третий день не работала, пребывая на больничном, поскольку в городе бушевал технологический грипп, завезённый местными матросами с Большого Материка. Помимо наличия симптомов, характерных для обычного типа этой болезни, техногрипп имел одну отличительную особенность: голос инфицированного звучал громко и неестественно, словно через мегафон.

- Итак, - спросил директор, - Вы признаёте, что прилюдно, при всём классе назвали одного из учеников нашей школы "дебилом"?

- Я же вам уже раз тридцать сказал, что да, признаю! - ответил Гуттенморгов. - Почему вы у меня одно и тоже спрашиваете?

- Чтобы убедиться, что я не ослышался, - устало вздохнул директор.

- Вы не ослышались. Я действительно назвал одного из своих учеников дебилом, потому что он дебил и есть. И поскольку вы знаете, о ком идёт речь, то и сами понимаете, что я прав.

Директор вздохнул снова и промокнул платочком вспотевшую лысину.

- Повторяю ещё раз, - раздражённо продолжал Гуттенморгов. - Этого дебила нужно вообще исключить из школы. Мало вам того, что он и его дружки сломали ногу пятикласснику, подставив ему подножку?

- Нет никаких доказательств, что они сделали это умышленно...

- Вам мало того, что они плеснули на сумочку Фёдоровой кислотой, после того, как одному из них она поставила двойку за полугодие по литературе?

- Ну, они ведь ещё дети, а дети любят шалить. Что ж вы всё так серьёзно воспринимаете? Они ведь не на лицо ей плеснули, а всего лишь на сумочку. А вы сразу дебилами их называете. Если бы Вы были не педагогом со стажем, разговор между нами был бы другой.

- Таких дебилов, - с нажимом сказал Гуттенморгов, - нужно расстреливать сразу, как только они родились. Ввести налог на рождаемость, как в Китае. Или как-то разделить общество на касты или что-то в этом роде. Чтобы в одном районе жили разные уроды, а в другом - нормальные люди. И чтобы они никак и нигде не соприкасались.

- Да вы фашист!!! - возмущённо вскричал директор, но Гуттенморгов его не услышал, продолжая гнуть своё.

- Ни в коем случае не допускать, чтобы эти дебилы обучались вместе с нормальными детьми. Они вообще ничего не понимают. Я этого дебила попросил показать, где в треугольнике находится угол, а он этого сделать не смог. А он, между прочим, учится в девятом классе. Так почему же он не смог это сделать? Да потому что он дебил. По-моему, это очевидно. Непонятно мне только одно: почему вы таких дебилов оправдываете?

- Да вы же педагог, Улей Бутафорович! ПЕ-ДА-ГОГ! - возмущённо завопил директор. - Как вы можете говорить, что детей нужно расстреливать?

- А если эти дети вашу жену изнасилуют? Как ту девочку из другой школы, которая к нам на вечер пришла? Тогда вы тоже их оправдывать будете?

Директор, представив такую ситуацию, побагровел.

- Да я их в порошок сотру тогда! Удушу этих дебилов собственноручно! И плевать мне на законы!

Гуттенморгов развёл руками.

- Что и требовалось доказать.

- Не понял, о чём вы, - нахмурился директор. - В общем, Улей Бутафорович, хоть вы и хороший преподаватель геометрии, но если подобное повторится, то есть если вы и впредь будете оскорблять учеников, то нам с вами... э... придётся... э... расстаться, вот. Я всё сказал.

- А я не всё.

- А я - ВСЁ!!! - рявкнул директор. - К тому же до нас дошли слухи, что... хм... хм...

- Ну какие ещё до вас дошли слухи?

- Что ваше половое поведение не соответствует высокому образу потребителя.

Тонкий рот Гуттенморгова начала растягивать усмешка. Мир снова погружался в болото абсурда, это было приятно осознавать.

- И какое же, интересно, у меня половое поведение? Я насилую маленьких девочек или больших бабушек? Показываю ученикам член?

- Ходят слухи, - опуская взгляд в пол, сказал директор, - что у вас вообще нет никакого полового поведения. И эта женщина, с которой вы столько лет живёте: почему у вас нет детей? - он снова вскинул голову и посмотрел на Гуттенморгова высокомерно-осуждающе. - Это ненормально. Бог сказал нам: плодитесь и размножайтесь, а ваше поведение идёт в разрез с его заповедями. И К ТОМУ ЖЕ ВЫ С НЕЙ НЕ РАСПИСАНЫ! - выкрикнул он с надрывом, предполагая, что этого аргумента достаточно, чтобы заставить подчинённого замолчать. Но последней фразы тот даже не услышал, с интересом уцепившись за несколько предпоследних.

- Интересно, как моё половое поведение отражается на моей преподавательской деятельности?

Несколько секунд начальник и подчинённый сверлили друг друга испепеляющими взглядами.

- Ладно, Гуттенморгов, какое-то время вы ещё можете у нас работать, - сказал наконец директор. - Но помните: я вас предупредил. Предупредил. И не забывайте об этом. Теперь я всегда буду начеку. Занимайтесь своим делом, то есть преподаванием геометрии, а различные социальные вопросы предоставьте решать мне. А теперь идите. У меня и без вас куча дел.

Выйдя из директорского кабинета, Гуттенморгов ухмыльнулся и прошептал в адрес директора: "Уёбище ебаное!". Секретарша Мария этого не услышала: она энергично колотила по клавиатуре, сверля отсутствующим взглядом пустоту над монитором, ничего вокруг не видя и не слыша. Интересно, что это она печатала с такой скоростью? Может быть, сигналы из космоса? Или с того света? Гуттенморгов на всякий случай заглянул через её плечо: на бумаге перед Марией плодился и размножался бессмысленный набор букв и слогов - очевидно, таким образом она просто разминала длинные наманикюренные пальчики, чтобы не потерять форму. Всё было абсурдно, как сама жизнь.

Ещё раз ухмыльнувшись, Гуттенморгов направился в свой кабинет, чтобы продолжить оценку контрольных работ девятого класса. Вид у него был одновременно и нахохленно-возмущённый, и довольный. Вечером будет, что рассказать Тане.

- Не подстрекай меня к непредсказуемым реакциям, прошу тебя! - взмолился Портупейкин. На пике очередной семейной ссоры они с женой стояли друг напротив друга, красные точно варёные раки, и от мордобития их отделяла лишь тонкая грань, преступать которую никто из них не то чтобы не желал, но по крайней мере старался оттянуть это до последнего, ибо рукоприкладство было слишком уж крайним средством для доказательства своей правоты.

- Это ты меня не подстрекай к непредсказуемым реакциям! - закричала Консоль, плача.

- Да ты тогда объясни толком, какие у тебя ко мне претензии!

- А у тебя ко мне какие?

- А у меня к тебе претензий много!

- Ну и у меня к тебе много!

- А у меня к тебе больше!

- А у меня к тебе ещё больше!!!

- Да не может у тебя быть ко мне больше претензий, чем у меня к тебе!

- Это у меня-то не может?! К тебе-то?!

- Да у тебя все претензии ко мне высосаны из пальца!

- Да? Надо же! Это у меня, значит, все претензии, понимаете ли, из пальца высосаны, а у него самого они, надо же, можно подумать, как-то обоснованы! ДА У ТЕБЯ ВООБЩЕ НЕТ НИКАКИХ ОСНОВАНИЙ ДЛЯ ПРЕТЕНЗИЙ!

- Да если бы у меня не было оснований, разве мы бы сейчас ругались?!

Консоль зарыдала и начала кругами носиться по комнате, будто заблудившийся в абажуре мотылёк.

- Ну какие, какие у тебя основания?! - кричала она в промежутках между всхлипами.

- ВЕСОМЫЕ!

- Ах, весомые! Ну и сколько же они весят?

- Да тонн пять!

Застыв на месте, Консоль начала хватать ртом воздух, одновременно обдумывая слова мужа и мысленно формируя ответную реплику

- Я уже не могу так больше! - не успокаивался Портупейкин. - Сколько можно?

- Вот именно: "сколько можно"?

Из своей комнаты наконец рискнула выбежать десятилетняя Гуталинка.

- Мама, папа, хватит ругаться!

- Да хоть ты не лезь! - завопил Портупейкин.

- А ну иди в свою комнату! - следом завизжала Консоль, пригибаясь и растопыривая руки.

Девочка в ужасе умчалась прочь.

- Да ты как разговариваешь с дочерью?! - в ужасе накинулся Портупейкин на супругу. - Что это за выражения такие: "А ну иди!"? Как будто она нам не дочь! А ты говоришь: "не может быть претензий"!

- Да ты офигел!!! Да ты же, сволочь такая, первым ей сказал: "Да хоть ты не лезь"! И, по-твоему, это чем-то лучше моего выражения?! Да я её просто отослала в детскую, чтобы она всех этих ужасов не видела, чтобы не слышала, как мы ругаемся!

- Думаешь, она там у себя в комнате не слышит, как ты тут орёшь, словно истеричка?

- Это я-то истеричка?! Это я-то?! Да это ты больной! О Боже, я вышла замуж за психа!

- А я за дуру!

- Это я-то дура?

- Да, ты!!!

- Да ты сам дурак!!!

- Я - ПОЭТ!

- ТЫ - ДЕБИЛ!

- Слушай, ты чего добиваешься, а? Хочешь развестись или что? Ну так давай, давай! Дура! До сих пор не можешь запомнить, как пульт от телевизора настраивается!

- А ты до сих пор не можешь запомнить, как пишутся цифры 11 и 12, через одну "н" или через две!

- Ну ты даёшь! Зачем ты на меня тут же стрелки переводишь, а? Мы же про тебя говорим!

- Мы про НАС говорим, а не про меня!

- Да ты меня вообще не слушаешь, а только наезжаешь! Ты только и умеешь, что ругаться! Целыми днями только и делаешь, что ругаешься! Потому что ты стерва! Ты ничего больше не умеешь, кроме как ругаться! Блин, и как я с тобою жил целых десять лет? Мне медаль нужно дать! Ты моей смерти добиваешься, наверное? Да, ты этого хочешь?

- Да как тебе не стыдно! - Консоль снова начала плакать, хотя иногда ненадолго прекращала. - Ты меня не ценишь совершенно и ни во что не ставишь!

- Ценят себя только проститутки! - цинично отрезал Портупейкин.

- По-твоему, я проститутка?! Ну спасибо! Ну спасибо, любимый! Это надо же: родную жену проституткой назвал!

- Да не называл я тебя проституткой, зачем ты мне приписываешь то, чего я не говорил?! Ты ведь первая сказала, что тебя ценить нужно, вот я...

- Конечно, нужно! Я столько всего делаю, а ты ни фига вообще не делаешь, только целыми днями стихи свои дурацкие сочиняешь! А на жену даже времени нет! Зато как школьницам глазки строить - это ты у нас можешь. А жене и слова ласкового не скажешь! Поэт он у нас, понимаете ли!

- Не заслуживаешь ты ласковых слов! - только сейчас Портупейкин вдруг с ужасом понял, что жена за всё время, прошедшее с их знакомства, ни разу не призналась ему в любви, а только всевозможными путями вытягивала эти признания из него самого, словно ужасный вампир. Она была безразлична к поцелуям и сексу, её прежде всего интересовало лишь создание конфликтов на пустом месте, хотя, конечно же, Консоль вряд ли могла это признать даже будучи наедине с собой.

- Никаких-никаких?

- Никаких!

- Это я-то не заслуживаю?

- ТЫ, ТЫ не заслуживаешь! Ты... Ты меня не любишь! - вырвался наконец страшный вывод из уст шокированного этим открытием Портупейкина.

- И это он про меня! - обратилась Консоль к невидимым зрителям, то есть к читателям. - Представляете, он это про меня! И это после всего, что я для него сделала!

- Что, что ты для меня сделала?!

- ДА Я ВСЁ ДЛЯ ТЕБЯ ДЕЛАЮ! Ну ты и сволочь!

- Ах, это я, значит, сволочь?!

- Да, ты! Постоянно ко мне цепляешься, лезешь не в своё дело, а я в твои дела хоть раз лезла, а? Лезла, скажи?!

- Да ты постоянно в мои дела лезешь!

- Да чё ты врешь?

- Я не вру! И, кстати, каким ещё школьницам я глазки строю?

- А с третьего этажа!

- А ты перед Гавриловым жопой всё время вертишь!

- Я? Перед Гавриловым? Ой, насмешил! Ой, я не могу! Перед Гавриловым! Нашёл перед кем вертеть!

Из своей комнаты снова выбежала Гуталинка.

- Мама, папа, хватит ругаться!

- Да хоть ты не лезь!!!

- А ну иди в свою комнату!!!

Девочка в ужасе умчалась прочь. Зачем её вообще рожали - было неясно, ибо она постоянно жила в океане конфликтов, а мать её ругала и наказывала, когда ребёнок ей чем-то мешал. Выходя замуж в первую очередь для того, чтобы родить "ляльку", Консоль после реализации этого плана к роли матери тут же охладела, так что нянчил ребёнка и ухаживал за ним в основном один Портупейкин. А какие сцены она устраивала во время беременности! Было время, когда вместо того, чтобы покупать девочке игрушки, Консоль просаживала половину зарплаты мужа на игральные автоматы в ближайшем торговом центре, а после открытия неподалёку специализированного игрового центра все свои силы бросила туда. По долгу службы и в поисках жены Портупейкин заходил в этот притон не один раз и был в полном ужасе от того, что там творилось. Среди молодёжи были наиболее популярны так называемые сексоматы: столпившись вокруг огромных ящиков с мелькающими на экране порноснимками, молодые люди засовывали половые органы в соответствующие отверстия (по одному на каждой из граней), таким образом занимаясь с автоматами групповым сексом, а рядом стояли их подруги, восхищаясь потенцией партнёров. Консоль же бросила все свои силы на автоматы для бездетных мамаш: внутри огромных прозрачных параллелепипедов на подушечках лежали младенцы, а те, кто хотел их заполучить, вынуждены были манипулировать сложной системой из разных рычажков и хватающих приспособлений, пытаясь подцепить ребёнка и вытащить его наружу. Дети там постоянно были все к крови и коросте, потому что попытки ухватить их при помощи далеко не всегда завершались удачно. И вот Консоль, съевшая не одну собаку на аналогичных автоматах с плюшевыми игрушками, теперь каждый день приносила домой по одному или даже по несколько младенцев, не взирая на то, что дома у неё наличествовал свой. Орущим детям она завязывала рты и в качестве трофеев сажала их на шкаф рядом с огромной плюшевой совой, а потом домой возвращался Портупейкин и после суперскандалов уносил детей обратно. Надо заметить, что владельцы аттракциона не могли понять его претензий и возмущений и забирали детей назад только для того, чтобы устранить причину конфликта. Весь этот кошмар длился до тех пор, пока Портупейкин не поднатужился и не купил ей компьютер, за которым Консоль теперь и проводила основную часть времени, терзая мышь и клавиатуру в каких-нибудь авто- или авиасимуляторах.

Несколько секунд супруги молчали и внимательно, даже слегка извиняюще смотрели друг на друга, осознавая абсурдность ситуации, в которую сами себя загнали, но передышка эта длилась, как уже сообщалось, всего лишь несколько секунд. Это был штиль перед бурей.

- То есть всё, развод, да? - шевеля ноздрями, грозно спросил Портупейкин. - Нет, а стихи-то мои ты зачем сюда вообще приплела, скажи? Тебе ведь самой они нравятся! И почему ты не упомянула свои газетные вырезки про какого-то дебила? По-твоему, от них больше пользы, чем от моих стихов?

- Да в моих статьях хоть какая-то информация содержится, а твои стихи вообще ничего не стоят, потому что тебе за них не платят! - Консоль дышала возбуждённо и очень шумно, будто солдат после ночного марш-броска.

- Ах, значит, мои стихи ничего не стоят?!

- Ничего не стоят!

- А в твоих статьях, значит, информация содержится?!

- Содержится!

- И, наверное, ещё и полезная?!

- Полезная!

- Ну так и пиздец тогда сейчас всей этой информации!

Бросившись к стенке, Портупейкин резко распахнул одну из дверец и, выхватив оттуда зелёную папку с подборкой газетных статей, собрался было её открыть, но в это время Консоль прыгнула ему на спину.

Супруги повалились на пол, папка раскрылась, и статьи тут же усыпали весь пол. Портупейкин, рыча, принялся их мять. Консоль царапалась и шипела как кошка, пытаясь защитить свою коллекцию, но тем не менее уже около половины вырезок было безнадёжно испорчено. Апофеозом стало то, что Портупейкин вдруг изловчился, сунул в рот несколько статей и принялся с наглой мордой их жевать. Обомлев, женщина даже прекратила свои атаки. Но когда муж сунул в рот очередную порцию вырезок, Консоль не выдержала и, вскочив, помчалась к той дверце стенки, где хранились его тетради со стихами.

Портупейкин рванул за ней, словно зомби вцепившись в женские щиколотки и выплёвывая изо рта разноцветные жёванные комки бумаги. Хрипел он при этом также аналогично зомби, а жена пинала его пятками и била по голове обнажёнными ступнями. В это время в соседней квартире мрачный одинокий мужчина выставил на балкон две акустические системы и громко, на весь двор зачем-то включил саундтрэк Фабио Фрицци к фильму ужасов Лючио Фулчи "По ту сторону", поэтому сцена битвы супругов приняла ещё более зловещий оттенок.

Несмотря на активные попытки Портупейкина порвать цепь её действий, женщина умудрилась-таки открыть стенку и ловко вытащить одну из толстых тетрадей со стихами. И снова супруги повалились на пол и стали кататься по нему, рыча и царапая друг друга. Наконец Консоли удалось оседлать мужа, и, намертво прижав его руки к его же бокам своими коленями, она раскрыла одну из его поэтических тетрадей, после чего начала зубами вырывать нежные рифмы из строчек и на глазах у обездвиженного Портупейкина жевать их заживо. С губ лилась кровь, рифмы жалобно пищали, но Консоль была настолько разозлена поведением супруга, что готова была на что угодно, лишь бы досадить ему. Она по-прежнему сидела на Портупейкине в позе наездницы, а тот лежал под нею, словно пассивный сексуальный партнёр, но только в одежде.

- Да что же ты делаешь?! - вопил несчастный поэт, извиваясь и долбя коленями в спину жены. - Да что же ты делаешь такое, дура, тварь, садистка?! - он не выдержал и заплакал, поскольку никаких сил на сопротивление у него уже больше не оставалось. Она уничтожала его сущность, пожирала его поэзию, убивала его детей...

А Консоль никак не могла остановиться. Распробовав вкус поэзии, она потеряла над собой контроль, превратившись в обезумевшую фурию. Строчку за строчкой, рифму за рифмой она отправляла в свою страшную окровавленную пасть, уже ни на что не обращая внимания. Кровь и фиолетовая краска залили лицо Портупейкина, который даже и не трепыхался теперь, а лишь рыдал и конвульсивно подёргивался. В зал снова выбежала дочка. Консоль повернулась к ней и зарычала, как бы отгоняя прочь. Её подбородок и губы были все в краске, крови и кусочках бумаги, а вид у неё был жуткий, как у оборотня. Жевать рифмы она теперь продолжала как бы по инерции, хотя желудок у неё был уже полон, поэтому Консоль сильно икала и срыгивала. Рифмы переполняли её сейчас точно также, как и мужа, поэтому иногда сквозь икоту прорывались рифмованные наборы вроде:

- Убить - любить... Ик!.. Хотеть - потеть... Ик!.. Маршал - старше... Ик! Консоль - фасоль... Ик-ик-ик!

Завизжав, девочка снова бросилась к себе в комнату, где заперлась, схватила карандаш и, словно медиум в состоянии транса, начала с закатившимися глазами быстро зарисовывать увиденное, ибо вчера ей как раз купили набор цветных карандашей, и она теперь рисовала всё подряд, почувствовав в себе талант художника. Маму она нарисовала со страшными рогами, как у оленя, и написала рядом: "Мама - чёрт".

И снова Гуттенморгов стоял перед директором, недоумевая, зачем же тот его вызвал. Вроде бы никого из учеников он на этот раз дебилом не называл...

- Значит, так, Улей Бутафорович, - сходу начал директор. - О вас ходят кое-какие слухи.

- Какие же? - оживился Гуттенморгов. Разные сплетни про себя с Таней он обожал.

- Из достоверных анонимных источников нам сообщили, что иногда вы ЛЕЖИТЕ!

- А вы спите стоя? Очень любопытно было это узнать.

- ВЫ ЛЕЖИТЕ В ОБЩЕСТВЕННЫХ МЕСТАХ! - закричал директор. - НЕ ДЕЛАЙТЕ ВИД, БУДТО НЕ ПОНИМАЕТЕ, О ЧЁМ Я!

- Лежу в общественных местах? Вы это о чём, Кубарь Игнатьевич?

- А Я О ТОМ, ЧТО ВЫ ИНОГДА ЛОЖИТЕСЬ! ЛОЖИТЕСЬ!

- А разве это запрещено?

- НЕ ВЫВОДИТЕ МЕНЯ ИЗ СЕБЯ!!! - директор почти сорвался на визг и, казалось, скоро начнёт скакать вокруг Гуттенмогова как шаман вокруг костра. - ДА, ЭТО ЗАПРЕЩЕНО, ЗАПРЕЩЕНО! НЕЛЬЗЯ ЛОЖИТЬСЯ В ОБЩЕСТВЕННЫХ МЕСТАХ!

- Где это написано? Покажите мне кодекс или какой-нибудь закон в подтверждение вашей правоты.

Директор зашлёпал губами так громко, что отчётливо был слышен каждый шлепок.

- ВЫ ПРЕКРАСНО ЗНАЕТЕ, ЧТО ТАКИХ ЗАКОНОВ НЕТ! - закричал он наконец. - ЭТО АКСИОМА!

- Социальная аксиома должна быть где-то зарегистрирована, в противном случае она официально не существует. А на "нет" и суда нет, - Гуттенморгов развёл руками. - Ещё вопросы будут?

- Ладно, Гуттенморгов! - произнёс директор злобно. - На этот раз вы, считай, удачно ушли от ответственности. Но учтите - разнообразные слухи о вас продолжают циркулировать. И когда их... хм... и когда их, так сказать, циркуляция станет ещё хотя бы немного пошире, мы будем вынуждены попросить вас написать... хмммм... заявление... хммм... по собственному желанию...

- Вам надо - вы и увольняйте! - отрезал обвиняемый. - А сам я никакого заявления писать не собираюсь.

- Ах, вот вы как?

- Слушайте, может, прекратим эту клоунаду? - Гуттенморгов был возмущён в первую очередь тем, что в последний раз он ЛЕЖАЛ лет десять назад, когда обезумевшая толпа едва не линчевала его возле портового склада. Поздновато же они очнулись со своими сплетнями. - Если я вам чем-то не нравлюсь - увольняйте. Но учтите, что я тогда обращусь в отдел народного образования, и вас самого снимут с должности за превалирование личного мнения над фактами.

- Чего? - растерялся директор. - За что снимут? Как вы сказали? "Пре..."?

- У вас нет объективных причин меня увольнять. Нелепые слухи, не имеющие фактического подтверждения, не могут служить уважительной причиной для этого.

- То есть вы мне угрожаете, я так понял?

- Вы поняли неправильно. Ещё вопросы будут?

- Нет! - злобно ответил директор. - Идите!

Криво усмехнувшись, Гуттенморгов вышел. Впервые за десять с чем-то лет ему снова захотелось ЛЕЧЬ, хотя всё это время подобные мысли им не овладевали - вероятно, был достигнут какой-то предел, преступать который в те дни пока не следовало. С каждым метром желание улечься где-нибудь в публичном месте становилось всё сильнее. Гуттенморгов усмехался, прекрасно осознавая весь идиотизм сей навязчивой идеи, но противиться её осуществлению не желал. Ноги его от волнения начинали сами собой подгибаться, и к Универмагу он добрался уже на полусогнутых. Пирамидка в пакете, казалось, пульсировала и с каждым новым шагом становилась всё тяжелее. Сладкий трепет охватил Гуттенморгова. Народ, суетящийся возле Универмага, уже начинал на него подозрительно посматривать, хотя Гуттенморгов был ещё достаточно далеко.

Целью Гуттенморгова было крыльцо. Он хотел лечь прямо там, в центре Потребительска, в средоточии его менталитета. Возможно, думал он, я это делаю в знак протеста против Министерства Образования. Пакет с пирамидкой тем временем уже скрёб по асфальту, поскольку ноги Гуттенморгова сами собой подгибались и подгибались, как у пьяного; впрочем, он и правда чувствовал себя как пьяный, ибо был опьянён своим могуществом и отвагой, ведь немногие люди могут решиться на такой шаг, на какой решился он: гордость не позволит им выставить себя на всеобщее обозрение подобным неприглядным образом. Но Гуттенморгова никогда не волновало, что о нём могут подумать другие люди: его в первую очередь интересовали их реакции на его неадекватное поведение и та чудовищно опьяняющая сила, которая входила в него, когда он ЛЕЖАЛ.

Кое-как поднявшись на крыльцо, Гуттенморгов тут же повалился на гранит, едва не прикусив себе при этом язык. Потребители насторожились и замерли, однако спустя секунду снова возобновили движение, но только на этот раз изменив курс. Гуттенморгов, глядя на них также пристально и изучающе, как микробиолог на нового микроба, еле заметно усмехнулся, наслаждаясь стадной реакцией.

- Мужчина, вам плохо?

Всё повторялось. Гуттенморгов расхохотался, вызвав на короткий момент глубокое недоумение у всех сочувствующих, ведь подобного хода они от него не ожидали. Своего он добился - теперь на него обратила внимание и толпа, до этого оккупирующая лоток, с которого торговали мелодиями для сотовых телефонов. Гуттенморгов вдруг испугался: а не слишком ли он самонадеян, если решил, что можно ставить такой эксперимент в Универмаге, Мекке всех потребителей города? Ведь именно здесь была их Сила, именно тут они Приобретали, дабы потом с наслаждением Потребить. Что, если они доведут до конца то, что не закончили в тот день на пристани? Да по хрену, подумал Гуттенморгов злобно. Всё равно рано или поздно подыхать... Впрочем, если тебя запинают до смерти... приятного в этом мало. Надеюсь, пирамидка мне как-то поможет. Только её Сила в состоянии победить Силу Универмага. Ладно, думал Гуттенморгов, какое-то время ещё полежу, а потом посмотрим. Он ощущал себя как любитель экстремального спорта в наиболее напряжённый момент своего экстремального времяпровождения. Сознательно идя на такой огромный риск, как тестирование жителей города в период совершения покупок, Гуттенморгов испытывал при этом гигантское интеллектуальное удовольствие, хотя, как уже говорилось, щупальца страха иногда обхватывали его ноги.

- Мужчина, вам плохо? - заботливо поинтересовался ещё один человек. Толпа продолжала стекаться к Гуттенморгову, как будто он был магнитом, а они - железными опилками. Реагируя на него, из здания Универмага на крыльцо выбегали покупатели, за ними спешили и продавщицы, покинувшие свои рабочие места без разрешения начальства. Скоро вокруг Гуттенморгова стало темно от окруживших его людей.

- Смотрите, у него усмешка какая-то подозрительная! - нерешительно произнесла какая-то девушка.

Молодой человек с глупым лицом, до этого с высунутым от счастья языком прослушивающий новую мелодию для своего телефона, вдруг протянул пиликающий аппарат навстречу Гуттенморгову, как бы желая убедиться, что ему тоже нравится эта мелодия. Гуттенморгова осенило: они его тоже тестировали!

- Ээээ! - простонал молодой человек, одновременно щерясь, скалясь и лыбясь от счастья. Когда он в очередной раз активировал мелодию, многие люди прикрыли глаза и тоже застонали, раскачиваясь как коллектив змей перед флейтой факира.

- Ээээ? - повторил молодой человек на этот раз с вопросительной интонацией, завёрнутой в фольгу подозрительности. Он не понимал, почему Гуттенморгов, слыша его чудесную мелодию, лежит с абсолютно серьёзным лицом, не выражая никаких эмоций.

- Может, скорую вызывать? - спросил наконец некий бритоголовый мужчина с теннисной ракеткой, торчащей из пакета.

- Мужчина, вставайте! - Гуттенморгову протянули дружескую руку, однако он остался лежать, а взгляд его по-прежнему был научно-изучающий.

- Мне кажется, он сумасшедший!

- Точно!

- А мне думается, он над нами издевается.

- Точно! Издевается, гад!

- А ну вставай, сука!

Гуттенморгов принялся возмущённо отбиваться от хватающих его рук. И в этот миг кто-то вырвал у него пакет с пирамидкой!!!

Гуттенморговым овладела паника. Он настолько привык к своей пирамидке, что расставание с нею было для него идентично расставанию с головой. Он даже спал с пирамидкой под подушкой. Таня на это вначале реагировала возмущённо, но потом привыкла, ибо и сама начала замечать взаимосвязь между пирамидкой и макрокосмосом. "Если правильно научиться ею пользоваться, - говорил Тане Гуттенморгов, - можно с её помощью синхронизировать события и планировать различные дела". Часто, намереваясь совершить какое-то ответственное действие, он сперва проецировал свои желания на пирамиду, чтобы она помогла мыслям обрести плоть. К тому же она очень хорошо защищала от различных проблемных ситуаций, однако сейчас, когда проблемы заслонили собой горизонт, какой-то кретин вырвал её из гуттенморговских рук и торжествующе захохотал. Казалось, этот человек знал, какой метафизической ценностью обладает эта пирамидка.

- А ну отдай! - возмущённо закричал Гуттенморгов, пытаясь встать. - Отцепитесь, блин! Всё, я уже в порядке, дайте мне пройти!

Вперёд вышел почтальон. Гуттенморгову начало казаться, что дух Универмага вселился во всех этих людей сразу, и что сейчас начнётся последний поединок. Ухмыльнувшись, он нахохлился и крепко сжал губы, приготовившись к схватке. Сквозь оцепление прорваться было очень сложно и пока даже не стоило и пытаться это сделать.

- На какие газеты ты подписан? - закричал почтальон. - А ну отвечай!

Универмаг предлагал ему очередной тест. Если ответ будет правильный, он меня отпустит, понял Гуттенморгов. Толпа угрожающе смотрела на него, ожидая нужного ответа.

- "Слухи и сплетни"! - усмехнувшись ответил Гуттенморгов.

Напряжение с человеческих лиц спало, многие начали улыбаться.

- Он подписан на "Слухи и сплетни", - счастливо перешёптывались они друг с другом. - Подписан на "Слухи и сплетни"...

- Сейчас мы это проверим, - с сомнением в голосе произнёс почтальон, и народ снова насторожился. Когда он достал из кармана телефон, народ, изгибая шеи, полез рассматривать, что это за модель, и шёпотом спрашивать, какая у него любимая мелодия. Ослепительно улыбаясь, будто это была реклама, а не реальная жизнь, почтальон потыкал пальцами в кнопочки и заиграла та же самая мелодия, которая до этого играла у глуполицего молодого человека. Потребители застонали от счастья и снова принялись колыхать телами, напоминая уже не столько змей, сколько танцующих сектантов. Как догадался Гуттенморгов, это была самая модная мелодия в этом сезоне. У него самого мобильника не было, ибо он принципиально не хотел ими пользоваться.

- Тс-с-с! - объявил почтальон, и толпа тут же застыла. - Как ваша фамилия? - сурово поинтересовался он у Гуттенморгова.

- Да пошли вы на фиг! - отрезал тот. - Дайте пройти, вы что, совсем уже сдурели?

- Он нам угрожает! - ахнула пожилая женщина, похожая на побритую овцу в парике. - Господи, вы слышали? Вы это слышали?

- Ты что, сволочь, не понял, о чём тебя спросил товарищ почтальон? - мужик с теннисной ракеткой больно ткнул Гуттенморгова под рёбра. - Как твоя фамилия? Кто ты вообще такой?

- Homo sapiens.

- Что-то не похоже.

- Непохоже! Совершенно непохоже! - послышались выкрики в толпе.

- А ну дай документы! - ещё какой-то мужик полез Гуттенморгову в пиджак. - В каком они кармане?

Несмотря на протесты обыскиваемого, он был быстро скручен и, соответственно, обыскан.

- Гуттенморгов Улей Бутафорович, - вскоре зачитали почтальону.

- Прописан где?

- Розенберга, 45-34.

Почтальон набрал какой-то номер и продиктовал туда нужные данные. Все увидели, как он сперва испуганно побледнел, а потом возмущённо побагровел.

- Он не подписан ни на одну газету! - прошептал он наконец.

Толпа потрясённо ахнула.

- Не подписан ни на одну газету! Ни на одну газету не подписан! Ужас какой! А на журнал, на журнал какой-нибудь подписан?

- И на журнал ни на один не подписан!

- А телевизор, хотя бы телевизор ты, сука, смотришь? - крикнул с надеждой кто-то из толпы.

Гуттенморгов понял, что нужно линять, однако нормального языка эти люди уже не понимали, а стояли они настолько плотно, что побег из их кольца был крайне маловероятен. Дамы принялись щипать его сквозь одежду, мужчины - наносить несильные удары в разные части тела, играя с жертвой как кошка с мышкой. Самым жутким во всём этом было выражение их лиц, вернее, глаз: они смотрели как бы в никуда, глазные яблоки не двигались и всегда глядели только вперёд, хотя головы обезумевших людей при этом не только активно поворачивались туда-сюда, но и гримасничали. Внезапно Гуттенморгов вспомнил, как тогда, на пристани, толпа разнесла вдребезги две невинных бочки, и решил попробовать ещё раз провернуть ту же самую авантюру, выкрикнув какое-нибудь словосочетание, которое могло бы помочь ему выйти из этой ситуации с наименьшими повреждениями.

- Я такой же, как и вы! - хрипло выкрикнул он, стараясь придать своему лицу как можно более миролюбивое выражение и надеясь, что и на сей раз это будет истолковано правильно.

Толпа застыла.

- Он сказал, что хочет меня убить! - завизжала женщина-овца, и какая-то маленькая девочка даже упала в обморок от шока.

Эксперимент провалился. Исхитрившись, Гуттенморгов сумел вырвать из похитительских рук свой пакет с пирамидкой и сразу почувствовал себя значительно уверенней. Теперь Универмаг и его зомби уже не казались ему такими страшными, теперь он мог бы без проблем обогнать того человека в футболке "Не уверен - не обгоняй", который часто являлся ему в ночных кошмарах. Решение пришло внезапно, как сердечный приступ во время поцелуя, и Гуттенморгов понял, в чём заключалась его ошибка. Если он хотел уйти отсюда живым и невредимым, ему следовало как-то запутать этих людей, сбить их с толку, чего никак уже нельзя было добиться при помощи простых установок вроде "Я такой же, как и вы!". Когда-то давно эта фраза сработала, но сейчас могла породить лишь отрицательный эффект, что Гуттенморгову было крайне невыгодно. Причём, найти решение нужно было моментально, ибо в любую секунду его могли линчевать.

Выхватив из пакета пирамиду, Гуттенморгов поднял её над толпой, сконцентрировался и экспромтом сгенерировав абсолютно безумную фразу, выплюнул её в обезумевших жителей города:

- БОГ - ЭТО СЕЛЁДКА!!!

Потребители застыли, наступила гнетущая тишина. Гуттенморгов осторожно повёл глазами вправо, влево: все стояли молча и выглядели страшно растерянными.

- БОГ - ЭТО СЕЛЁДКА! - на всякий случай крикнул Гуттенморгов ещё раз, но понял что зря, ибо и первого раза оказалось достаточно, дабы повергнуть несчастных жителей города в состояние интеллектуального ступора. Стараясь быть аккуратным, он начал медленно протискиваться сквозь толпу, и никто ему не препятствовал, словно весь мир встал на паузу и лишь он сам, один, не поддался этому эффекту. Гуттенморгов ухмылялся и мысленно потирая руки в предвкушении того момента, когда он будет пересказывать эту историю Тане.

- ЭТО - БОГ!!! - завизжала вдруг некая женщина, выхватывая из хозяйственной сумки влажную мёртвую селёдку с грустным выражением лица. - ЭТО - БОГ, БОГ!!! - она подняла рыбу над головой и принялась её трясти, рыдая от счастья.

- БОГ!!! БОГ!!! - завопили люди, протягивая к селёдке свои вожделеющие руки. - ЭТО - БОГ!!!

Гуттенморгов помчался прочь, нежно прижимая к животу свою пирамидку. Воображение услужливо развернуло перед ним холст с нарисованной на нём фантасмагорической картиной: посреди площади Фотовалова стоит памятник огромной селёдке...

А предвыборная ситуация всё осложнялась... Партия Гедонистов подставила Дворникам подножку, причём, серьёзную. Если дворники надеялись победить за счёт светлой стороны разума, то Геннадий Сельхозпружинкин и его прихвостни ориентировались на более низменные инстинкты, то есть давили на самые слабые стороны человеческой натуры. Чтобы переманить на свою сторону больше голосов, Сельхозпружинкин сделал очень интересный ход: за некую сумму нанял к себе на работу огромное количество безработной молодёжи, которая теперь оказывала потенциальным избирателям Геннадия сексуальные услуги орального толка. Дворники скрипели зубами от ярости, но ничего поделать не могли: всё больше и больше народу, как мужского, так и женского пола, с виноватыми лицами становилось в очередь к специальным кабинкам, расставленным по всему Потребительску. Дмитрий рвал и метал, добавляя всё новые и новые пункты в свою предвыборную программу, однако медленно, но верно почва ускользала из-под его ног. Тарас ушёл в себя, как улитка в раковину: он тоже чувствовал надвигающееся поражение, а выходов из этой ситуации не видел. Даже люди, не склонные к футурологическому анализу, ясно понимали, что Сельхозпружникин уже победил, победил ещё до выборов. Особенно тяжко было видеть предательство тех, кто ещё недавно собирался отдать голос за дворников, когда близкие, казалось, люди были замечены выходящими из гедонистических кабинок. После того, как поступила в продажу водка "Гедонист", криминальный авторитет Овидий Сухожилов не выдержал конкуренции и сошёл с политической арены, ознаменовав свой уход грандиозным ограблением центрального банка, в процессе которого был убит милицейскими стрелами.

Не было бы счастья, да несчастье помогло: один молодой дворник, подающий большие надежды, взял и повесился накануне выборов. При обыске в его квартире были найдены недопитая бутылка из-под "Гедониста" и предсмертная записка: "В моей смерти прошу винить Геннадия Сельхозпружинкина". Выборы были отложены, поскольку родственники самоубийцы подали на партию гедонистов в суд. Адвокаты Сельхозпружинкина попытались повернуть дело так, что фанатичный дворник намеренно самоубился, чтобы таким образом компрометировать ненавистного конкурента, но суд отказался поверить в существование дворников-камикадзе. Вдобавок, на гедонистов подали заявления несколько десятков возмущённых жён, чьи мужья были пойманы с поличным возле секс-кабинок, а также и четверо возмущённых мужей, запаливших свои вторые половины на том же самом, и в итоге суд приговорил лидера гедонистов к казни через повешение за разложение общественной морали. Однако, через две недели после вынесения приговора Сельхозпружинкин бежал из камеры предварительного заключения и скрылся в неизвестном направлении. Больше о нём никто ничего не слышал.

Итак, партия дворников всё же победила в выборах, и Дмитрий Килограммов стал мэром Потребительска. За три года его правления в городе были почти полностью искоренены преступность и супружеские измены, снижены налоги и цены на всё, расцвела книжная промышленность и театральная деятельность, но в один прекрасный день жители города устали от всего этого, поскольку вынуждены были, скорее, "играть в позитив", нежели на самом деле быть позитивными, и в письменной форме потребовали смены мэра. Пришлось Дмитрию сложить свои полномочия, а счастливый народ, освободившись от позитивного ига, устроил перевыборы. Новым мэром Потребительска стал бывший директор городского рынка, который первым делом в пять раз повысил тарифы на жилищно-коммунальные услуги и снова увеличил налоги. Потребители принялись этим активно возмущаться, внешне протестуя против грабительских тарифов, а глубоко в душе радуясь такому повороту событий. Народ не привык к тому, что всё может быть хорошо и что нет никакого повода для жалоб, поэтому партия дворников и потерпела фиаско на политической арене, а новый мэр прекрасно понимал, что нужно простому человеку.

Прошло ещё около десяти лет. Потребительск раздался вширь, вытянулся вдоль и в итоге был переименован в Новопотребительск, что вызвало бурю восторгов у горожан. Тайная война с Икаром прекратилась в связи с глобальной ошибкой в коде натальных генобомб: в возрасте пяти лет все икарцы, произведённые таким экстремальным способом, умирали от внезапной остановки сердца. Колосс икарского подполья, с испугом обнаружив, что его глиняные ноги стоят по колено в воде, вынужден был поднять руки и сдаться, и между Икаром и Худобедно тут же было объявлено официальное перемирие. Одновременно, спустя много-много лет, наладилась и связь с материком, и в Новопотребительск и на Икар хлынули новые технологии. Знакомый мир изменялся прямо на глазах, будущее превращалось в прошлое так быстро, что футурология становилась историей в считанные дни, навёрстывая упущенное. Однако, со временем процесс замедлился, и изменений стало происходить гораздо меньше: новопотребители насытились.

За четыре месяца работы частным детективом Портупейкин с успехом раскрыл два дела и одно с треском провалил.

Зазвонил телефон. Портупейкиным неожиданно овладело чувство близких перемен, ощущение, будто он приблизился к некоему пределу. Что конкретно поджидает его там - детектив не знал, но чувствовал - что-то грядёт. Однако переживание это было мимолётным, хотя некая неуверенность в целостности будущего всё-таки осталась.

- Частный детектив Наган Портупейкин к вашим услугам.

- Прямо-таки к любым? - послышался женский голосок. Это была Консоль, бывшая жена Портупейкина. Женщина, в буквальном смысле слова сожравшая его поэтический дар.

- Что ты от меня хочешь?

- А что, и позвонить бывшему мужу нельзя?

- Нельзя.

- Ну и пошёл ты в пизду, свинья неблагодарная! - отрезала Консоль.

Портупейкин остался сидеть как оплёванный, сжимая в кулаке удивлённую телефонную трубку, издающие короткие гудки. Сука! Стерва! В концлагеря всех женщин! Освежевать - и кожу на абажуры! Почему она разговаривает с ним, как с мальчиком?! Почему называет его "неблагодарной свиньёй"? Тварь! Портупейкин, яростно захрипев, швырнул телефон на пол, и в это время постучали в дверь

Быстро водрузив телефон на место, Наган прокашлялся и воскликнул:

- Войдите!

Вошли три бритых человека в одеждах цвета шафрана и потрёпанных кроссовках. "Будут книги какие-нибудь навязывать! - в ужасе подумал детектив. - Как бы их выпроводить-то побыстрее?"

- Вы... - робко начал один. - Мы...

Монах, стоящий посередине, осадил его суровым взглядом и внимательно посмотрел на Портупейкина. Это был очень высокий пожилой мужчина аскетической наружности и где-то настолько сильно загоревший, что при плохом освещении его можно было бы принять за негра. В руке он сжимал посох, как у волшебника. "Судя по всему, он здесь главный, - понял Портупейкин. - Щас начнут мне свои книги всучивать, сволочи!"

- Я... - начал он, но главный монах осадил взглядом и его. Во взгляде этом крылась настолько глубокая мудрость, что Портупейкину вдруг стало искренне стыдно за то, что он принял этих людей за сектантов и отнёсся к ним столь негостеприимно. На всякий случай он подвинул поближе к краю стола книгу Ницше, которую сейчас читал - ему хотелось, чтобы монах понял, что он тоже отвёртка, а не винтик, раз читает такие умные книги. - Я... - начал он снова, пытаясь как-то выправить положение и предложить им для начала хотя бы присесть, однако главный монах жестом попросил его не торопить события и наконец заговорил сам.

- Вы - частный детектив Наган Портупейкин, так? - он не спрашивал, а утверждал. Портупейкин кивнул, его губы от волнения пересохли.

- Мы хотим, чтобы вы для нас кое-что нашли, - сказал главный монах.

- Вы хотите, чтобы я для вас кое-что нашёл? - уточняюще переспросил Портупейкин.

- Да, мы хотим, чтобы вы для нас кое-что нашли.

- Тогда вы обратились куда нужно! - Портупейкин наконец взял себя в руки, поняв, что эти люди пришли к нему по делу. - Может, присядете?

- Спасибо, но у вас слишком уж мягкие кресла, - вежливо отказал монах. - Итак...

Неожиданно самый молодой монах, пытающийся спрятать свою молодость под пышными рыжеватыми усами, зацепился ногой за телефонный провод, повалился на пол и в кровь разбил нос. Это, однако, не помешало ему поднять голову и жизнерадостно оскалиться.

- Извините нас, пожалуйста! - смиренно произнёс главный монах. - Дубила, немедленно приведи себя в порядок. У вас здесь туалет есть? - обратился он к хозяину кабинета.

- В конце коридора, налево.

Вскочив, усатый Дубила умчался.

- Мы прибыли издалека, - начал свою историю главный монах. - Эти два мальчика - мои ученики Дубила и Везувий, а у меня имени нет, я отказался от него ещё сорок лет назад.

- Как это можно отказаться от имени? - удивился Портупейкин, чувствуя в себе неожиданный интерес к этим странным людям. Скорее всего, это объяснялось тем, что он очень устал от быта и всяких ординарных личностей, его окружающих, и поэтому был рад любому неординарному человеку, пускай даже круглому идиоту. С Гуттенморговым он не общался уже несколько лет, ибо какое-то время назад тот окончательно спятил и теперь лежал в психушке в состоянии комы, сжимая в скрюченных пальцах свою пирамидку. А ведь он тоже когда-то говорил об отказе от индивидуальности, вспомнил Портупейкин. Как же всё взаимосвязано...

- Он - Гуру-без-имени! - внёс дополнение угрюмый Везувий, полная противоположность весёлому Дубиле.

- Это ОНИ меня так называют, - поправил его главный монах, - потому что ещё не могут без ярлыков. Сами они пока не способны отказаться от индивидуальности в силу своей недоразвитости, - он сурово, и в то же время с любовью зыркнул на Везувия, - хотя и очень стараются.

- Хммм... - прочистил горло Портупейкин. - Ваш Дубила - он показался мне очень индивидуальным.

- Дубила и в Абсолюте останется Дубилой, - мрачно заметил Везувий. - Такого горбатого даже могила не исправит.

Гуру-без-имени тут же врезал ему посохом по затылку.

- Не сметь оскорблять духовного брата! Сколько можно говорить!

- Так я ж любя! - заскулил Везувий.

В этот момент в коридоре раздался истошный женский визг.

- Дубила! - хором воскликнули Гуру-без-имени и Везувий.

Крик в коридоре повторился, и все помчались туда. Портупейкин уже догадывался, в чём дело: в этом же здании арендовала помещение секта манекенщиц, которые постоянно ходили через весь коридор принимать душ, одетые зачастую лишь в лифчик и трусики, а возвращались иногда и без оных, но, правда, обмотанные ниже пояса полотенцем. Догадка Портупейкина оказалась верна - на полу лежал потрясённый увиденным Дубила, а над ним стояла и визжала полуголая манекенщица.

Испуганная девушка сразу же бросилась на шею Портупейкина и страстно зашептала:

- Я иду... А он идёт... Лицо в крови... А усы!!! Увидел меня - и упал! О Боже! Кто это?!

- Это мой ученик, - мрачно пояснил Гуру-без-имени. Его, судя по всему, женщины так не пугали, да и Везувия тоже.

- О Боже, он такой страшный! - не успокаивалась девушка, всецело прижимаясь к Портупейкину. - У него лицо, как у наёмника!

Везувий истерично заржал.

- Дубила - наёмник! Ха-ха-ха!

Гуру снова огрел его посохом, и Везувий обиженно заткнулся. Портупейкин наконец кое-как отодрал от себя страстную манекенщицу и шлепком по заднему месту отправил в дальнейшее путешествие по коридору. Монахи тем временем подхватили бессознательного Дубилу под руки и потащили в туалет.

Наконец Дубила пришёл в себя. Вначале он не мог понять, где находится, а потом начал в ужасе мычать и показывать куда-то за свою спину. Портупейкин хмыкнул. Везувий хотел отпустить комментарий, но покосился на гуру и решил, что разумнее будет промолчать. Скоро все вернулись в кабинет, и главный монах продолжил рассказ.

- Прибыли мы издалека, в поисках человека, который помог бы нам найти одну вещь. Платить мы готовы хорошо. Ваши расценки нас даже не интересуют, потому что мы хотим заплатить во много раз больше. В нашем монастыре очень много сокровищ, и мы готовы отдать вам ВСЁ, если только вы поможете нам. Аванс - вот, - монах раскрыл заплечный мешок и высыпал на стол Портупейкина пару килограммов каких-то драгоценных камней. Несколько упали на пол и куда-то покатились, а детектив стоял, открыв рот, и не мигая смотрел на рассыпанное перед ним богатство. "Первым делом, - думал он, - куплю участок на Луне. Буду жить там, надоела мне эта Земля... И бумеранг куплю фирменный, австралийский. К Консоли приду, дам ей камней пять, нет, четыре - пусть, сука, подавится. Дочке всё переведу через банк - иначе эта сука все камни присвоит. Мать тоже с собой на Луну возьму..."

Только тут до него дошло, что монах продолжает говорить. Встрепенувшись, Портупейкин навострил уши.

- Это только одна двадцатая того, что мы можем вам предложить. Задание очень опасное, но вы же любите риск, не так ли?

- Кто не рискует - тот не живёт! - кивнул Портупейкин. Даже не зная, в чём заключается его миссия, он уже заранее согласился на её выполнение. "Только одна двадцатая". Так это ж можно себе целый спутник купить и жить там совершенно автономно.

- Как я вижу, - улыбнулся Гуру-без-имени, - вы заинтересовались.

- Но... почему именно я?

- А почему бы нет?

- Д-да, действительно... Но чего вы от меня хотите? И в чём заключаются "опасности"?

Монах прокашлялся.

- Мы хотели бы, чтобы вы нашли Смысл Жизни.

Наступило молчание.

- Интересное заданьице, - промолвил наконец детектив. - А вы уверены, что он вообще существует? Что это не просто красивое выражение?

- Уверены. Есть свидетельства очевидцев, дошедшие до нас сквозь толщу времён.

- А он... в смысле, осязаемый? - уточнил Портупейкин. В высоких материях он разбирался посредственно, поэтому говорить старался медленно и взвешенно. Ненужными в быту понятиями и смыслами Портупейкин обычно мозги не забивал. Однако, новая профессия предполагала тесный симбиоз и того, и другого, а новое дело явно требовало множества философских спекуляций.

- Судя по дошедшей до нас рукописи - да. Так вы берётесь за дело?

- Вы меня заинтриговали.

- То есть, да?

- Да.

Дубила вновь расплылся до ушей. Везувий, передразнивая его за спиной гуру (так, что это видел только детектив), тоже растянул свой рот до максимально возможных пределов и начал всячески его кривить, периодически высовывая язык. Портупейкин тихо хмыкнул, а гуру сказал:

- Что ж, я так и думал, что вы согласитесь нам помочь. Теперь - о подробностях и опасностях. Предполагаемое местонахождения Смысла Жизни - Конец Света.

Портупейкин застыл, словно только что погасшая свеча, выставленная на мороз. Он ждал чего угодно, но только не этого. Конец Света, Богом забытая страна на самом краю мира... Даже солнечный свет туда почти не доходит... По крайней мере, так говорят...

- Вы уже готовы отказаться? - Портупейкину показалось, что монах чуть усмехается. "Что? Он посмел обвинить меня в трусости, пускай и косвенно? Я не трус! Но я боюсь, да. Когда же была последняя экспедиция в Конец Света? Года четыре назад? Кажется, она погибла, даже не дойдя до пункта назначения…"

- Нет, я внимательно вас слушаю.

- С собой вы можете взять одного из моих учеников. При всей своей тупости они обладают и некоторыми, скажем так, достоинствами. Я могу поддерживать с ними связь по интернету. У Дубилы с собой всегда ноутбук; все необходимые материалы мы вам предоставим: расшифрованный древний манускрипт, карты, секретные технологии нашего монастыря...

Портупейкин потёр нижнюю губу. Он чувствовал, что завяз. Хотелось дать задний ход, но это означало показать себя трусом. К тому же ему предоставляли такую прекрасную возможность отдохнуть от этого дурацкого города и почувствовать себя в шкуре героев Жюля Верна. Сменить обстановку - вот что ему хотелось на данный момент больше всего! Да и оплата очень хорошая - если удастся вернуться назад, можно будет до конца жизни не работать. Вот именно - "если удастся". А если нет?

- Расходы на путешествие будут оплачены отдельно! - сказал Гуру-без-имени. - Везувий!

Монах сорвал с себя заплечный мешок и развязав, сунул под нос Портупейкину. В нём тоже были драгоценные камни.

- У вам там что, своя шахта? - попытался пошутить детектив. Во рту у него пересохло.

- Вы удивительно проницательны! - в глазах гуру читалось неподдельное восхищение дедуктивными способностями Портупейкина. - Другой бы и не догадался. Обычно люди предполагают, что наши камни собраны в результате пожертвований или где-то украдены. Да, наш монастырь находится рядом с алмазными копями, вы правы. Каждый монах должен отработать там как минимум год. Представьте: мрак, хтон, где в тёмных каменных тоннелях таятся подземные чудовища - и тонкие, ранимые личности, стремящиеся к свету.

- Ладно, давайте о деле. Вы в самом деле думаете, что у меня есть шанс добраться до Конца Света, остаться в живых, да ещё и вернуться назад?

- Конечно, есть! - хором воскликнули гуру и Везувий, а Дубила радостно скалился и кивал. "Он что, немой?" - только сейчас дошло до детектива.

- Итак, как я понял, вы заинтересовались нашим предложением? - сказал наконец Гуру-без-имени. Было ему лет пятьдесят пять, Везувию - слегка за тридцать, а Дубиле - двадцать с небольшим.

- Да, я берусь за это дело. Вы меня заинтриговали.

Только многолетняя выдержка позволила монахам удержаться от набрасывания себя на Портупейкина и обнимания этого человека своими загорелыми руками. Но и слепой бы увидел, как они рады тому, что кто-то наконец взялся решить их проблему! Даже мрачный в последнее время Портупейкин не выдержал и улыбнулся. Путь, конечно, предстоял нелёгкий и небыстрый. Месяца три туда, столько же обратно, если не больше.

- Давайте так, - сказал наконец детектив. - Вы где-нибудь остановились?

- "Хилтон", номер 346.

Один из самых дорогих городских отелей... А действительно, с чего им себя ограничивать, если у них алмазные копи под боком?

- Дайте мне время чтобы всё как следует обдумать и подготовиться. Встретимся вечером, я сам к вам зайду. А утром можно будет и отправляться.

- Может, дать вам копию манускрипта?

- Не хочу пока забивать этим мозги. На корабле у нас будет много свободного времени, там и почитаю. А теперь давайте оформим договор...

После расставания с монахами, Портупейкин поехал в банк, где открыл себе сейф и поместил в него около двух третей алмазов. Он богат! Богат! Душа у него пела, а голова кипела - неужели он наконец убежит от рутины повседневности и уподобится отважному капитану Гаттерасу? Сердце у Нагана, конечно, ёкало в предвкушении опасностей, но риск, как уже говорилось, он любил.

В оружейной лавке детектив приобрёл австралийский бумеранг "Коала-5", на атомных батарейках и с браслетом дистанционного управления. В комплекте со смертоносным оружием шёл набор дополнительных вставных лезвий: ядовитое, психотронное и цифровое, используемое для деактивации компьютерной техники и киборгов, рядом с которыми пролетал бумеранг. Подумав, он купил ещё и австралийский лук с тремя колчанами стрел. Расчувствовавшись, продавец предложил сделать ему скидку, но Портупейкин, наоборот, дал ему сверх нормы и быстренько сбежал, оставив счастливого торговца оружием наедине с крупной суммой лишних денег.

В магазине спортивных принадлежностей Портупейкин выбрал себе подходящий рюкзак, а в армейском - брюки и высокие шнурованные ботинки. Нужно было экипироваться как следует, ведь путешествие предстояло нешуточное.

Теперь можно было снова навестить клиентов - для более обстоятельной беседы. Улыбаясь, Портупейкин пружинистым шагом физически развитого человека шёл к ближайшему юникс-порталу, дабы телепортироваться к гостинице.

На этаж монахов детективу удалось проникнуть без особых проблем, даже не пришлось регистрироваться в книге посетителей - портье был старым знакомым. Портупейкин шёл по коридору гостиницы, слегка ухмыляясь - он до сих пор не мог поверить в то, что скоро покинет этот дурацкий Новопотребительск.

Дверь в номер монахов была приоткрыта - почему-то. Детектив профессионально замер, рука сама собой скользнула к новому бумерангу, адреналин приятно защекотал нервы. Почему открыта дверь? И почему в номере нет света?

Стараясь ступать как можно тише, Наган начал просачиваться сквозь дверной проём. Вторая рука нащупала в кармане пиджака маленький плоский фонарик - обязательный атрибут любого милиционера и детектива.

Где-то рядом кто-то страшно хрипел, словно агонизируя.

Портупейкин зажёг фонарик и медленно направил его луч от своих ног к жилой комнате.

Луч наткнулся на чьи-то ступни.

Так-так-так. Хорошенькое начало. В духе классического детектива. Заказчик ещё ничего толком не успел рассказать, как его уже кто-то убил. Вернее, не его, а их. А частный сыщик, которому выдан очень хороший аванс, обязан теперь не только найти то, что его попросили разыскать, но и поймать убийц...

Нащупав выключатель, Портупейкин включил свет и приготовился метнуть бумеранг. Интуиция подсказывала ему, что убийца монахов всё ещё может скрываться в комнате.

Везувий с глухим криком: "АААААААА!!!" распрямился, сменив лежачее положение на сидячее также резко, словно вампир, до этого мирно спящий в гробу, но внезапно очнувшийся от того, что в его бледную грудь подло вонзили осиновый кол. Гуру протирал глаза, недоумённо озираясь, и лишь Дубила по-прежнему хрипел, вернее, храпел, храпел устрашающе, точно агонизирующий тюлень, изредка дёргая подбородком и правой ногой. Во сне его лицо было пугающе серьёзным. Смутившись, Портупейкин спрятал бумеранг в кобуру.

- Я пришёл, а у вас дверь открыта, - пробормотал он виновато.

После короткого разговора, выяснилось, что монахи всегда спят на полу и с открытыми дверями, а краж не боятся, поскольку у них нечего красть. На вопрос Портупейкина, а как же алмазы, Гуру-без-имени ответил, что вряд ли какой-нибудь криминальный человек заподозрит монахов в хранении такого большого количества драгоценных камней. Пришлось детективу с этим согласиться. Дубила наконец тоже проснулся, и теперь все монахи сидели на полу, скрестив ноги, а детектив возвышался над ними на стуле, сидя лицом к его спинке.

Исполнитель и заказчики приступили к обсуждению организационных вопросов. Покинуть город Портупейкин планировал в ближайшие пару суток. В порт он намерен был отправиться утром, чтобы купить билеты на корабль до Сингапура, который пока ещё стоял на профилактике в доках. Кого из двух учеников безымянного гуру взять с собой - Портупейкин ещё не решил. Везувий не нравился ему своими язвительными замечаниями по любому поводу, а Дубила казался слишком уж приторможенным, словно умственно отсталый. Гуру самостоятельно заварил чай, и беседа продолжилась с чашками в руках.

Темы разговора перетекали одна в другую иногда плавно, но бывало, что и резко. Путешествие предстояло долгое и трудное: из Новопотребительска на корабле в Сингапур, из Сингапура на самолёте через пустыню в один маленький городок, дабы поговорить там с каким-то человеком, который, якобы, мог чем-то помочь. Смысл Жизни, судя по древним рукописям и непроверенным слухам, покоился где-то в Конце Света, в некоем лабиринте, то ли подземном, то ли подводном, а может быть даже и воздушном - неясности возникали из-за чрезмерного обилия метафор в манускрипте. В тонкости Портупейкин пока не вникал, но для себя уяснил, что смысл жизни, оказывается, не абстрактное понятие, а конкретный предмет. Впрочем, нельзя сказать, что это сильно его удивило или потрясло.

Дубила же, оказывается, принял обет молчания, поэтому ничего о себе рассказать не мог, а от Гуру-без-имени требовать каких-то откровений было бессмысленно и не нужно: великие учителя должны быть окружены ореолом таинственности. И всё же чем-то этот гуру настораживал Портупейкина, вернее, не то чтобы настораживал, но вызывал некоторые сомнения в своей подлинности, а точнее казался детективу недостаточно просветлённым для того, чтобы кого-то учить. И в то же время, думал Портупейкин, кто я такой, чтобы подвергать сомнениям его статус? Ведь у меня нет никаких учеников, а у него есть - следовательно, у этих людей имеются все основания считать Гуру-без-имени своим учителем, но вот только чему он их сможет научить? Впрочем, какие у меня есть основания ему не доверять? Да никаких. И в то же время ему хотелось сказать этому мужчине: "Вы настолько часто говорите об отказе от индивидуальности и о том, что вам, якобы, удалось от неё отказаться, что можно сделать вывод, что на самом деле вам избавиться от неё не удалось, хотя вы сами можете и считать иначе. "Гуру-без-имени" - это такое же имя как и "Везувий" или "Дубила", поэтому вам не было никакой необходимости отказываться от старого идентификатора, ибо новый точно так же реален и конкретен, даже если придумали его не вы, а ваши ученики..."

В итоге получилось, что ночевать Портупейкин остался у монахов, благо спали те на полу, и потому все кровати в номере пустовали. Ворочаясь в постели, детектив ощущал некоторую вину перед самим собой за то, что спит не на полу, как настоящий воин, а на мягкой кровати под тёплым одеяльцем, словно какой-нибудь изнеженный маменькин сыночек. Несколько раз он порывался перебазироваться на ковёр рядом с Дубилой, но две попытки он пресёк сам, даже ещё и не начав вставать, а в третий раз Гуру-без-имени вежливо и молчаливо отправил его назад на кровать. Так Портупейкин и уснул, одновременно мучаясь угрызениями совести и наслаждаясь приятным теплом цивилизованной постели. Спал он очень беспокойно, постоянно ворочаясь и постанывая, что было обусловлено содержанием сна. В кошмаре этом, прекрасным утром выйдя из подъезда и увидев, что всё вокруг тает, Портупейкин на короткий момент вдруг понял, что не знает, весна сейчас или осень, и поэтому чрезвычайно обрадовался, вспомнив, что сейчас начало апреля. Однако в следующую секунду до него дошло, что он даже не знает, куда идёт и, собственно, откуда вышел, но когда оглянулся и увидел собственный дом, то всё снова пришло в норму.

- Что за чертовщина? - пробормотал во сне Портупейкин.

Рядом с ним встала на паузу какая-то прохожая.

- Господи, мужчина, да на вас лица нет! Я сейчас буду визжать. ААААААААААААААААА!!! Вот зеркальце - посмотрите!

Портупейкин взял из её дрожащих рук маленькое зеркало и погрузил тревожный взгляд в его амальгамные пучины. Посреди пустого, как разум младенца, лица сверкали лишь расширенные от ужаса глаза, а нос, рот и уши начисто отсутствовали...

Портупейкин проснулся. Монахи уже встали и занимались теперь чем попало. Детектив натянул висевшие на стуле брюки и поковылял в ванную. Итак, вчера перед ним ещё раз был поставлен вопрос "Кого из учеников вы возьмёте с собой?", но до сих пор ни к какому однозначному решению Портупейкин не пришёл.

Потом все сели и стали пить чай с печеньем.

- Ну так кого из моих несмышлёнышей ты намерен взять с собой в путешествие? - поинтересовался гуру.

Оба ученичка радостно и саморекламирующе осклабились, точно проститутки на панели или рабы на африканском базаре в рабовладельческие времена. Детектив принялся ощупывать внимательным взглядом их физиономии и тела, пытаясь осуществить нелёгкий выбор.

- Везувий в совершенстве владеет сорока языками, - принялся нахваливать своих учеников Гуру-без-имени. - В пути это может пригодиться. К тому же он исключительно хорошо готовит, а хороший повар в дороге не помешает. Дубила же владеет семью приёмами самообороны и тремя приёмами нападения, а так же неплохо разбирается в технике.

Закусив губу, Портупейкин принялся ещё более тщательно ощупывать взглядом Везувия и Дубилу. Везувий, ловя его взгляд, криво и как-то многозначительно усмехался, Дубила же продолжал щериться будто радующийся всему живому идиот.

- Я выбираю Дубилу, - сказал наконец детектив, отталкиваясь от того, что хороший воин и техник в опасном пути пригодится больше, чем хороший повар.

- А чё не меня?! - вскричал Везувий возмущённо и тут же получил палкой по спине.

- Не сметь проявлять честолюбие! - завопил гуру, темнея лицом от ярости. - Не сметь завидовать духовному брату!

- Простите, простите, - забормотал Везувий, понуро склонив голову, но при этом не забывая гневно зыркать на детектива. Зырканье это не укрылось от бдительного ока гуру, что отразилось на Везувии в виде ещё одного удара посохом. После этого он, кажется, свои ошибки осознал (или же только сделал вид, что осознал) и насупился, а Портупейкин даже ощутил некоторую вину перед ним.

Итак, выбор был сделан: Дубила. Теперь, когда неопределённое стало определённым, можно было действовать и поактивней. Портупейкин отправился заканчивать последние приготовления, а монахи остались в номере. Когда детектив спустя три часа вернулся к монахам, Дубила что-то быстро печатал на клавиатуре лежащего на его коленях ноутбука, то и дело задумчиво почёсывая бритую голову. Увидев Портупейкина, он радостно ощерился и сощурился, словно смотрел не на человека, а на солнце. Детектив помахал двумя билетами на вечерний пароход до Сингапура, а потом вопросительно посмотрел на нового напарника.

- Дубила специально для тебя печатает историю своей жизни, - пояснил детективу Гуру-без-имени, а Везувий скривился, что для всех осталось незаметным. - Скоро закончишь? - поинтересовался он у ученика.

Тот быстро закивал и снова принялся барабанить по клавиатуре. Скорость печати у него была очень высокая. Наконец он отправил файл распечатываться, а сам преданно - словно собака на хозяина - уставился на Портупейкина. Вскоре, с тем же выражением лица, монах протянул детективу несколько листков, и Портупейкин принялся читать.

"Я с детства был задумчивым парнем. Тогда я жил в Непонятках, это небольшой городок в Финляндии. В детском саду меня дразнили обидным словом и всячески надо мной измывались, а я даже не мог за себя постоять. Потом у меня была девушка, её звали Муудра. Она меня очень любила, а я относился к ней нехорошо. Я всегда пытался всех учить жить, читал морали. Моя девушка очень любила голливудские фильмы, а я считал себя выше этого. Я считал, что я лучше, чем она. Постоянно пытался ею управлять. Во всём. Как она так долго меня терпела - не знаю. Я её постоянно поправлял, мне казалось, что она всё делает не так. Ходит не так, разговаривает не так, одевается не так, с моими друзьями ведёт себя не так, да и вообще вся линия поведения у неё кривая, а не прямая. И ведь на все мои выходки и упрёки она только улыбалась и кивала, то есть никогда не вступала со мной в конфликт. Вот какая она была хорошая, моя Муудра, а я был подлец и бесчувственный чурбан. А я ведь её тоже любил, хоть и подлец был ещё тот...

В тот день, когда всё это произошло, произошло наслоение сразу нескольких нездоровых событий. С утра я пошёл к одному своему знакомому, который занял у меня деньги две недели назад, пообещав вернуть их на следующий день, а не вернул. Самое плохое было в том, что я тогда не работал, и это были мои последние деньги, а на следующий день я собирался сводить Муудру в ресторан, но мой знакомый, пришедший ко мне вечером, клятвенно обещал вернуть мне эти деньги утром, хотя я ему и объяснял, что это - мои последние сбережения, и так как я человек глупый и доверчивый - пришлось их ему дать. Естественно, он меня кинул. Муудру я в ресторан не повёл, она проплакала весь вечер у меня на плече, но мы опять не поругались, она вообще не была склонна к конфликтам, в отличие от меня. Я готов был раздуть конфликт на пустом месте, лишь бы показать, какой я мудрый и умный. Я никого ни во что не ставил, кроме себя, а себя я ставил превыше всего. "Я - Господь Бог", думал я. Я постоянно всех динамил, а потом им же и предъявлял претензии, будто это они всех динамят, а не я. Ну вот, этот знакомый от меня всячески скрывался, и в то самое утро, благодаря которому я в результате и стал учеником Гуру-без-имени, я решил сам пойти к нему, потому что не любил несправедливость и к тому же мы с Муудрой собирались в луна-парк. Этот знакомый - он был мне вовсе даже не друг. Так, бывший одноклассник из числа уличной молодёжи. Но я не боялся его, я-то знал, что правда на моей стороне! И вот я пришёл к нему и позвонил в дверь. Он открыл, а я ему говорю сходу, не здороваясь:

- Ты почему слово-то своё не держишь?

Он говорит:

- Какое ещё слово?

- Ты занял у меня деньги и до сих пор не отдал.

- А, вон ты о чём. Подожди ещё два дня. У меня мать в больницу положили, и я всю зарплату на лекарства потратил.

- Ты обещал отдать на следующий день. А прошло уже две недели.

- Сказал же - отдам.

- Меня интересует, почему ты за свои слова не отвечаешь?

- Чего?! Ты хочешь сказать, что я за свои слова не отвечаю?! А?!

- Не отвечаешь.

Тогда он ударил меня в нос, и я упал. Когда я очнулся, дверь была закрыта. Я позвонил снова. Когда он открыл её, я спросил:

- Ну что, правда глаза режет, да?

- Слушай, да иди ты на ...! Чтоб я ещё раз у тебя что-нибудь попросил... Ну ты и козёл! - мой знакомый снова захлопнул дверь.

Я вдруг подумал, что глупо так вести себя из-за денег, развернулся и пошёл домой. Про мой ум можно было смело сказать, что он пышет гневом. Да, моё чувство собственной важности было жестоко уязвлено. Я сделал добро, и я же ещё и "козёл"! Меня раздирали противоречивые желания: мне хотелось и отомстить обидчику, и одновременно с этим простить его и забыть про эту ничтожную со вселенской точки зрения проблемку. Но ум мой кипел, прощения и оскорбления мешались в одну кучу, и наконец я вскочил и хотел ударить себя по голове сковородой, чтобы потерять сознание и очнуться в более спокойном расположении духа, но тут позвонили в дверь. Я бросился в коридор. Пришла она, Муудра. Боюсь, мой внешний вид её напугал: я стоял перед нею весь красный, как рак, и грозный, как склонный к алкоголизму боксёр, пребывающий с похмелья, и меня аж трясло от всего, что происходило. А тут ещё оказалось, что Муудра взяла и перекрасилась в блондинку (до этого она была шатенкой), и это взбесило меня ещё больше:

- О Боже! - закричал я и начал нервно смеяться. - На фига ты покрасилась-то? Ты на себя в зеркало хоть смотрела после этого? У тебя теперь такое глупое лицо! Ха-ха-ха-ха-ха!

Тогда я не понимал, что мог этим как-то её обидеть, мою Муудру. Я стоял и глумился над нею, как последняя тварь, а она лишь моргала и хлопала губами, а потом зарыдала, уткнула лицо в ладони и побежала вниз. Я не знал, что мне делать: бежать за ней или продолжать хохотать, как сошедший с ума клоун. Я вертелся на месте, будто хоккеист из настольного хоккея в ожидании шайбы, и то смеялся, то яростно рычал, не в силах определиться с выбором поведения, точно буриданов осёл, поставленный между двумя равными возможностями. Она ведь покрасилась не для того, чтобы выглядеть глупее, а для того, чтобы стать красивее. Что с того, что у нас разные понятия о красоте? Перед Богом все едины - и урод, и Мисс Вселенная. И я побежал за нею. Осёл сделал свой выбор. Где-то на улице завизжали тормоза. Я выбежал на улицу - она лежала под машиной, мёртвая. Через несколько лет мне удалось узнать, что она на самом деле выжила, отделавшись лишь лёгким сотрясением мозга, и спустя полгода удачно вышла замуж. Я был так счастлив за неё! Но тогда, когда я подумал, что она умерла, я от ужаса закричал и убежал в горы, где нашёл себе пещеру и стал в ней жить, питаясь кореньями и проклиная себя. Со временем про меня прознали жители одной деревни и стали приносить мне еду и поклоняться мне. Они сочли меня святым, а я в конце концов набросился на них с камнями, потому что они нарушили моё уединение, и убил одного ребёнка, девочку. Меня избили, связали и доставили в полицию. Приговор был суров - колесование. Итак, меня должны были колесовать через два дня. С одной стороны, я и хотел, чтобы меня казнили, но в то же время желал продолжать свои духовные искания. Я понимал всю грязь и низость своих прошлых поступков, и мне было стыдно за них. Я целый месяц просидел в пещере, и едва начал думать, что наконец-то успокоил свой ум и выдрессировал его, как невинный поступок добрых людей взбудоражил меня настолько, что я совершил убийство! О ужас! Местный священник даже отказался отпустить мои грехи, сразу заявив, что мне прямая дорога в ад. Все эти дни я не спал и не ел, а только пил воду и размышлял. Заключённые из соседних камер плевали в меня через решётку и кидались экскрементами. А в ночь перед казнью мне вдруг явился Глас. Глубокий мужской голос сказал:

- Сбеги - и иди куда глаза глядят, да и пребудут с тобой прощение и великая сила!

Это было четыре года назад. Каким-то чудом мне удалось сбежать - оказалось, что дверь в мою камеру забыли закрыть, а надзиратель заснул прямо за столом, и мне удалось стащить у него ключ от входной двери. В главном полицейском кабинете я переоделся в полицейского и снова убежал в горы, никем не преследуемый. С той поры кто-то незримый покровительствовал мне. Я благополучно перешёл вброд Средиземное море и пришёл сам не знаю куда, хотя по идее должен был попасть либо в Африку, либо куда-то в Азию. Странствия мои длились два долгих года. В обветшалой форме полицейского я прокрался к какому-то дому и на вежливом языке попросил у доброй местной жительницы что-нибудь поесть и другую одежду. Она, как я понял, сразу просекла, что полицейский мундир мне не принадлежит, накормила меня и напоила, дала мне какой-то хитон и спросила, к какой религии я принадлежу. Я сказал, что ни к какой, но что я слышал глас и что мне нужно идти куда глаза глядят до тех пор, пока я не наткнусь на что-то конкретное, что можно будет считать конечной целью моего путешествия. Она пала предо мною ниц и сказала, что хочет быть моим апостолом. На секунду во мне проснулось старое пренебрежительное отношение к женскому полу, но я быстро его поборол, и дальше мы шли уже вместе. Мы шли две недели, держа друг друга за руки, уже ни на что не надеясь, как вдруг впереди показалось несколько всадников. Я ощутил необъяснимый трепет в груди, и Ставня (так звали мою апостолшу), я уверен, испытывала то же самое чувство.

На шести верблюдах к нам скакали какие-то монахи!!!

Мы побежали им навстречу, и спустя полтора часа уже нежились в монастырских банях, сытые и счастливые. Что это за странный монастырь и посреди какой пустыни он находится - я понять никак не мог, да и не очень-то пытался, если честно. Потом я имел много бесед и интересных встреч. Я понял, что попал, куда надо. Но при этом мне сказали, что никакой глас я услышать не мог, и что скорее всего у меня была слуховая галлюцинация, а всё остальное, включая мой путь сюда - это просто череда совпадений. Я удивился, ведь я считал, что меня вёл сюда сам Бог! Нет, сказал мне главный монастырщик, это у тебя просто мегаломания, чувак. Ты просто считаешь себя избранным, а на самом деле попал сюда совершенно случайно. Иди, говорит, вон в ту дверь. И когда решишь, что готов выйти - выходи. Поговорим ещё.

Я пошёл туда, куда он мне сказал идти, и очутился в коридоре какого-то учреждения. Оглядевшись, вошёл в первую дверь и открыл её. Посреди комнаты стоял стол, а за ним сидел человек с умным лицом и в дорогом костюме.

- Ты кто? - спросил он сходу.

- Я? Я никто, - ответил я растерянно.

- Правильно, - сказал он. - Ты никто, но ты можешь стать кем-то. Я суперпсихолог Рулам Балаламов, основатель новой ветви психологии, которая так и называется - "суперпсихология". С помощью двух-трёх сессий я могу помочь тебе стать Кем-то - всего за пять-шесть максимальных месячных зарплат (голливудских, естественно). А если вы приведёте ко мне ещё трёх клиентов - получите хорошую скидку. Ну как? Записать вас на приём? Но только учтите, ко мне очередь на два года вперёд! У меня есть три диплома, пять медалей, шестнадцать почётных грамот, вот, вот, посмотрите, если не верите, - он резво, обеими руками сразу начал вытаскивать из стола всякие бумажки и раскладывать их перед собой.

- Н-нет, спасибо, - пробормотал я, пятясь.

Вне себя от удивления, я подошёл к следующей двери и на всякий случай, прежде чем войти, постучал.

- Войдите! - тут же отозвался научно-мужской голос.

Я вошёл. Посреди комнаты стоял стол, а за ним сидел другой человек с умным лицом и в дорогом костюме.

- Вы кто? - спросил он меня.

- Я? - я растерялся. - Я - человек.

- Вы просто глупое животное! - отрезал он. - А я - умное животное. И сейчас я буду вас дрессировать, чтобы вы могли выйти в окружающий мир подготовленным. Представьте лимон. Ну что, потекли слюнки?

Я испуганно выскользнул за дверь и влетел в следующую комнату. Посередине опять-таки стоял стол, а за ним сидел ещё один человек с умным лицом и в дорогом костюме.

- Полагаю, вы хотите стать мудрым? - спросил он с мягкой улыбкой. - Поздравьте нас и себя: как раз вчера мы нашли ген мудрости. Теперь достаточно выпить вот эту жидкость, - он показал мне какую-то ампулу, - и вы сразу и навсегда обретёте невероятное просветление. А все психотехнологии, якобы ведущие к тому же самому, есть либо просто шарлатанство, либо псевдонаучное шарлатанство, либо шизофрения. Ну что, хотите стать мудрым? Никаких денег мы с вас не возьмём, просто чиркнёте потом пару строк в нашей "Книге жалоб и предложений", хорошо?

- А подумать можно? - пробормотал я. С одной стороны, бесплатность чудо-средства говорила в пользу генной инженерии, но в то же время эта самая бесплатность и настораживала, словно сыр в мышеловке.

- Промедление смерти подобно! Хотя можете и подумать, если вы такой уж тугодум. Кстати! - оживился учёный. - А у вас нет знакомых, которые хотели бы снимать хорошие мультфильмы? Сегодня утром мы открыли ген, ответственный за...

Я не выдержал и выбежал вон из этого страшного кабинета. И замер перед следующей дверью, даже не в силах предположить, что может за нею таиться. Что это за безумные люди? И что они вообще делают в монастыре?

Я и сам не заметил, как рванул на себя следующую дверь и влетел внутрь. Посреди комнаты стоял стол, а за ним сидел другой человек с умным лицом и в дорогом костюме. При виде меня, он тут же вскочил, словно был игрушечным, а я при входе в кабинет задействовал некий тайный механизм, заставивший его встать.

- Здравствуйте! - воскликнул он, радостно улыбаясь. - Вы ко мне?

- Кто вы? - спросил я, ловко перехватывая инициативу в свои руки.

- Я богомед. Лечу все болезни души, пользуясь поддержкой самого Бога. У вас есть какие-нибудь внутренние проблемы? Богомедицина решит их все!

Я осторожно поинтересовался, во сколько это мне обойдётся.

- Один поцелуй, - ответил богомедик.

- Поцелуй? - удивился я. - Но кого я должен поцеловать? Неужто вас?

- Нет, своё отражение, - сказал богомедик, и я не понял, шутит он или же говорит всерьёз.

- Как вообще работает богомедицина? - уточнил я.

- Всё очень просто. Богомед входит в астральный контакт с Богом, и Бог входит в него как Чистый Свет, наделяя Исцеляющим Даром. Исцеление души - мгновенное. Ну что, вы готовы?

- Нет-нет, - я попятился. - Как-нибудь потом…

К следующей двери я двигался уже без страха, но с любопытством. Кажется, что-то начинало проясняться.

Посреди четвёртой комнаты стояли две обнажённых девушки. Одна была невероятно фигуристой и нечеловечески красивой, вторая же - отталкивающей внешности и физически бесформенной, неопрятной. Вспотев от волнения, я на негнущихся ногах двинулся к первой, против своей воли на ходу расстёгивая ширинку, дабы освободить внезапно увеличившийся половой орган. И в то же время я понимал, что все результаты моих последних достижений могут запросто обнулиться, если я провалю этот тест. Захотелось сбежать, но возникла уверенность, что таким образом я провалю тест ещё быстрее.

Растопырив руки, точно пьяный матрос, я едва попытался обхватить эту красивую девушку и поцеловать её, как вдруг рот её приоткрылся и оттуда потекла зловонная коричневая жижа. Закричав от отвращения, я отпрянул, угодив в объятия второй девушки, которая тут же меня обняла и прижала к себе, будто истосковавшаяся жена, а я снова завопил от ужаса, потому что внешне она была настолько отвратительна, что от одного её вида хотелось блевать. Яростно извиваясь, я пытался высвободиться из её объятий, а она шептала: "Не уходи, останься со мной, ведь я люблю тебя!", а пахло от неё так, как будто я находился в цветочном магазине и нюхал там чистый кокаин. Не в силах разобраться в системе обновлённых моральных ценностей, я всё-таки вывернулся из её объятий и выбежал в коридор.

В пятой комнате в позе лотоса сидели два улыбающихся человека в одежде монахов.

- Ты, наверное, чувствуешь себя грязным? - спросили они сходу.

- Да вы прямо прочитали мои мысли! - восхитился я.

- И ты хочешь очиститься? - радостно уточнил один из монахов.

Я быстро-быстро закивал.

- Ну так сейчас мы тебя почистим!!! - завопили они, выхватывая из-под своих ряс портативные пылесосы.

Пришлось в очередной раз спасться бегством. В остальные комнаты я уже только заглядывал. Что мне только не предлагали находящиеся в них люди! Последние три двери я даже и не открывал, ибо всё уже было ясно..."

- Но... - пробормотал Портупейкин, - здесь же не до конца... Обрывается! - он вопросительно посмотрел на Дубилу. Тот, осклабясь, повернул к нему экран, на котором было напечатано: "Остальное - потом. Устал печатать".

- А ну-ка дайте и мне почитать! - вмешался Везувий. - Что он там про себя понаписал, интересно?

Но детектив будто его и не слышал. Сложив распечатку вчетверо, он сунул её в карман. Что Дубила хотел сказать этой историей про монастырь? Что все религии и направления психологии создаются именно там?

- Дубила... - прошептал он. - Да ты же великий писатель! В тебе такой талант пропадает! Я раньше был поэтом и могу сказать... могу авторитетно заявить, что у тебя очень замечательный слог. А какие метафоры! Особенно про буриданова осла!

- Не нужно его хвалить! - нахмурился гуру. - Иначе он зазнается, как Везувий. Будьте с этим осторожны, Наган!

Определённо, этот человек нравился Портупейкину всё меньше и меньше.

- Ладно, я пока смотаюсь домой, а в восемь встретимся здесь. То есть через четыре часа. Мне надо ещё заскочить к бывшей жене, к маме попрощаться, - его сестрёнка, кстати, была известной певицей, выступающей под псевдонимом Ну-ну, и проживала в Голливудских Штатах. - Запишите на всякий случай мой номер телефона.

Покинул номер он, радостно улыбаясь и ощущая себя кораблём, поднимающим якорь после долгого ремонта в доках, или же дубом, самовыкорчёвывающимся из родительской рощи и отправляющимся в неведомое странствие. Смысл Жизни был уже почти что у него в кармане - оставалось только сделать усилие и сунуть туда руку.

Придя домой, Портупейкин, морщась, набрал номер Консоли. Жила она с дочкой, которая при разводе просила оставить её жить с отцом, но суд вынес противоположное решение. Сейчас Гуталинка заканчивала обучение в икарской Школе Искусств. Мать она ненавидела, отца тоже.

- Консоль слушает! - именно так она всегда говорила вместо стандартного "Алло!" или "Да!".

- Это я, - у Портупейкина было такое чувство, что его сейчас вырвет - настолько противно ему было говорить с бывшей супругой. - Я это... надолго уезжаю... Заедь ко мне, это срочно.

- Надо будет - сам приедешь, - отрезала Консоль и бросила трубку.

У Портупейкина было такое ощущение, словно он провалился в яму с дерьмом, гуляя по цветочному полю. Почему он, он сам должен к ней ехать? Ничего он ей не должен! Сука!

Развелись они попытки с шестой, после того, как Портупейкин застукал супругу за чтением чужой корреспонденции. Оказывается, она около полугода воровала из соседских почтовых ящиков письма, которые после прочтения выбрасывала, а несчастные люди не могли понять, почему же дальние родственники перестали им писать. Все попытки Портупейкина убедить жену, что она поступает очень подло и некрасиво, не привели ни к чему: Консоль не чувствовала никакой вины за содеянное. Наоборот, она, как обычно, наорала на Портупейкина, повернув всё так, что он же ещё и оказался виноватым. После страшного скандала решено было развестись.

Тут зазвонил телефон. Детектив схватил трубку.

- Ну ладно, я к тебе всё-таки приеду, - на этот раз голос Консоли звучал не грубо, а нежно и ласково, как в старые и добрые времена. - Ты меня заинтриговал. А куда ты уезжаешь?

- Приедешь - расскажу, - мрачно пообещал детектив.

- Ладно, тогда я пошла одеваться и ловить такси.

Спустя пятнадцать минут Консоль уже была у него. Они не встречались вживую уже больше года, хотя иногда она напоминала о себе телефонными звонками. Алименты дочке Портупейкин официально прекратил выплачивать два года назад, и виделся с ней редко: девушка выросла обиженной на отца, потому что он не сумел сделать так, чтобы после развода она осталась с ним.

Несмотря на сорокалетний возраст, Консоль по-прежнему старалась выглядеть девчонкой, но это у неё получалось очень плохо. Она располнела, кожа сделалась дряблой, груди обвисли, однако, не смотря на это, на ногах бывшей жены была мини-юбка, она не носила лифчика, а по бокам головы, как и раньше, торчали два озорных хвостика. "Боже, как же она постарела!" - с грустью подумал Портупейкин. Сам он, не смотря на возраст, чувствовал себя вполне хорошо, регулярно совершал утренние пробежки и зарядку.

- Ну, привет, бывший, - усмехнувшись, сказал Консоль. - Впустишь?

- Входи уж, - пробормотал детектив.

Консоль разулась и прошла в зал, который являлся также и спальней. Эту квартирку Порпутейкин получил после размена трёхкомнатной квартиры матери: одна часть досталась ему, вторая - сестре, а третья, естественно, - маме. Отец же Консоли, Евдоким Талисманович, о себе знать никак не давал со времени своего исчезновения, хотя кое-какая важная информация о нём имелась. Однажды, за полгода до развода, Портупейкины смотрели телевизор, и вдруг наткнулись на отрывки с чемпионата по скоростному вязанию среди мужчин, ежегодно проводящегося на Икаре. На стульях сидели пятеро представителей мужского пола и быстро, на время, вязали свитера; спицы в их руках так и мелькали. Одним из этих мужчин и был Евдоким Талисманович. Лицо его было напряжённым, но умиротворённым: он занимался любимым делом и выглядел полностью счастливым. У ног важно сидел большой белый кот с умной мордой.

Итак, Консоль стояла посреди зала и осматривалась.

- Закурить можно? - спросила наконец она.

- На кухне.

Они прошли на кухню, и Консоль закурила какую-то дешёвую сигарету. Прикуривала она по-прежнему неумело, зажигая спичку неправильно, как и многие женщины дёргая её на себя, а не чиркая от себя.

- Ну и куда ты уезжаешь-то?

- Расследую одно дело.

- Какое?

- Служебная тайна.

- Не гони. Служебные тайны бывают только на государственной службе, а ты - частный детектив. Чё за дело?

- Надо найти одного промышленного шпиона, - соврал Портупейкин.

- А-а. Опять скукота. Слушай, а когда у тебя в последний раз была женщина? Хочешь меня взять? Прямо здесь, на столе, а? - Консоль посмотрела на него с вызовом.

- Нет, спасибо.

- Я больше не вызываю у тебя желания?

- Ты его и раньше-то с трудом вызывала.

- Ну чё ты врёшь? Стоило мне тебя поманить, как у тебя вставал тут же. Скажи, я сильно постарела, а? - переключилась Консоль на другую тему. - Сильно?

Портупейкин мрачно кивнул. Консоль затянулась и долгое время не выпускала дым, словно курила марихуану, а не обычную сигарету.

- Да-а-а... - протянула она наконец. - Ну и жизнь. Могла выйти замуж за миллионера, а вышла за милиционера - и вот тебе результат... Грустно.

- Я хочу кое-что тебе дать, - сказал детектив. - Не знаю, когда я вернусь, но в любом случае мы с тобой прожили достаточно долго для того, чтобы я... чтобы я чувствовал за тебя ответственность. Хочу тебе подарить... вот это... - он протянул ей пакетик с пятью драгоценными камнями.

- Чё это за хрень? - удивилась Консоль. - Камни какие-то. Зачем они мне? Из рогатки в кого-нибудь стрелять?

- Это же алмазы, дура! - возмущённо закричал Портупейкин.

- Алмазы? - Консоль заинтересованно открыла пакетик, высыпала камни на ладонь. - А ещё есть?

- Хватит с тебя и этого.

- А о Гуталине ты не подумал?

- Подумал. Она сможет получать их через банк.

- А, так ты мне не доверяешь! Ну ты и сволочь!

- Всё, вали отсюда, - проворчал детектив. - Убирайся.

- Дай ещё алмазов, тогда уйду. А много их у тебя ещё?

- Не твоё дело.

- Как это не моё?

- А вот так.

- А мне кажется, что моё.

- Тебе именно "кажется". И вообще, скажи спасибо, что я дал тебе и эти пять штук.

- Здесь три! - возмутилась Консоль. Два алмаза она уже успела куда-то спрятать. - Дай ещё два!

Портупейкин поглядел на неё с глубоким сочувствием. Больше у него с собой драгоценностей не было - все они лежали в банковском сейфе, в том числе и на имя матери.

- Я тебе давал пять.

- Где, где ты видишь пять?! - гневно закричала Консоль.

- Кулак левый разожми.

- С чего это я должна его разжимать? Мой кулак: хочу - сжимаю, хочу - разжимаю.

- Разожми кулак, я сказал!

- Ой, какие мы грозные! Дай ещё алмазов, не жмись.

- С тебя хватит и пяти.

- Не понимаю, о чём ты.

- Разожми кулак, стерва!

- Хрен тебе! Беее! Беее! - она высунула язык и подёргала им, дразня бывшего мужа.

- Разожми кулак! - захрипел Портупейкин, хватая её за запястье.

Они начали бороться. Консоль выронила все пять алмазов и несильно вмазала Портупейкину коленом в промежность. Тогда он придавил её к холодильнику и, обхватив мощными пальцами хрупкую женскую шею, зарычал:

- Задушу, сука! Задушу, гадина!

- Отпусти, пидорас, больно ведь! - захрипела Консоль, но Портупейкин продолжал трясти её за шею, а глаза его были залиты гневом. "Задушу её на хрен, а сам всё равно ведь уплываю, - думал при этом детектив. - И не вернусь сюда больше!"

Консоль начала яростно пинаться. Так они швыряли друг друга по кухне минут пять, а Портупейкин не разжимал хватки. Лицо Консоли начало синеть, наружу вывалился язык.

- Задушуууу! - угрожающе, на весь дом ревел Портупейкин. - Задушу, падла!!!

По ногам женщины побежала моча; сознание начало отключаться. Портупейкин швырнул её на кухонный стол, больно ударив об его край поясницей. Голова Консоли была теперь прижата к хлебнице, ноги широко расставлены, а Портупейкин, душащий её, стоял между ними, словно человек, намеревающийся вступить в половой акт. Руки женщины рвали и мяли клеёнку и рубашку насильника, но физически он был сильнее и справиться с ним она не могла. Схватив бывшую жену за уши, Портупейкин, рыча, принялся колотить её затылком о поверхность стола, но наконец Консоли удалось нащупать на столе какой-то длинный тонкий предмет и, надеясь, что он острый, женщина собралась с силами, размахнулась и ударила наугад.

Когда кухонный нож пронзил его бицепс, Портупейкин разжал хватку. Состояние аффекта почти прошло, сменившись сперва недоумением, а затем и испугом: о Боже, что же мы такое делаем, идиоты?! Однако этой секундной рефлексии вполне хватило для потери власти над ситуацией, и Консоль этим воспользовалась.

Второй удар пришёлся в живот. Нож вошёл туда неожиданно легко и застрял по середину ручки, так что Консоль его еле выдернула. Удивлённый Портупейкин, даже не чувствуя боли, отступил на пару шагов, недоумённо смотря на окровавленную рубашку и не веря, что всё это происходит с ним.

Нож вонзился в грудь, затем в шею.

- Ненавижу! - каждый удар Консоль сопровождала выкриком или приступом кашля. - Ненавижу вас! Всю жизнь мне испортили: ты и папа! Ненавижу! Сволочь! Сволочь!

Портупейкин, истекая кровью и шоком, упал, а Консоль продолжала бить его ножом. Детектив не сопротивлялся, принимая происходящее как должное. Вот так всё и кончается, думал он. Монахов только жаль - он ведь обещал им помочь. Приятная нега охватила Портупейкина. Улыбаясь, он смотрел на нависшую над ним Консоль, с яростным лицом протыкающую его плоть в очередной раз, а боли по-прежнему не было. Вернее, она была, но почему-то очень лёгкая, поверхностная и где-то на периферии тела. Портупейкин улыбнулся шире. Шире. Ещё шире. Изо рта хлынула кровь.

- Всю жизнь мне испорт-испорт-испорт-испорт-испорт-испорт, - изображение Консоли замерло, звуковой ряд заело, и в итоге реальность зажевало, словно плёнку в старой кассете. В памяти вдруг всплыла фраза святого Августина, недавно где-то прочитанная: "Только перед лицом смерти по-настоящему рождается человек". "Вот и всё!" - подумал Портупейкин и умер.

В последние годы Тарас очень часто разговаривал сам с собой, и это сильно его беспокоило, однако ещё больше беспокоил его тот факт, что когда он видел счастливые пары или одинокого, но счастливого человека с улыбкой на лице, он начинал испытывал к нему чуть ли не ненависть за то, что у того всё хорошо, а у него - плохо. Порой он даже мечтал залезть на крышу дома с оптической винтовкой и открыть оттуда стрельбу по всем этим движущимся мишеням с нарисованной улыбкой на всю рожу. При этом Тарас чувствовал себя конченым подонком и ему было стыдно за свою ненависть, поэтому для укрепления самодисциплины он около часа в день повторял фразу "Я желаю всем счастья", следуя рекомендации аюрведического врача, интервью с которым он когда-то читал в одной из местных газет. Но ещё больше ухудшала его психологическое состояние ситуация с Таней. О-о-о, как же ему тяжело и как же глупо он себя чувствует теперь! Ну зачем он признался ей в любви? Дурак, старый дурак!

Чтобы справиться с одиночеством, Тарас завёл себе крольчиху и разговаривал теперь с ней. Назвал он её Бан-Бан, и была Бан-Бан животным красивым, мудрым и хорошо воспитанным. Монологи хозяина она выслушивала, не перебивая, что присуще только породистым кроликам, разве лишь изредка недовольным сопением информировала его о своём желании устроить небольшой перерыв. Спала Бан-Бан всегда на подушке рядом с головой Тараса.

Занимая высокий пост в городской администрации, Тарас на людях по-прежнему старался выглядеть оптимистом и филантропом, да и в душе он стремился к тому же, однако когда оставался один или в компании крольчихи Бан-Бан, то превращался в самому себе противному хлюпика с мазохистским уклоном. К тому же, если раньше за его спиной всегда стояла партия дворников, которые самим фактом своего существования поддерживали в нём веру в хорошее, то теперь, когда партия распалась, а бывшие дворники сбились с правильного пути, Тарасу без такой поддержки приходилось очень трудно. А ещё и Таня ему отказала... Но почему?! Почему?! Может быть, он слишком стар для неё? Или недостаточно интеллектуален в сравнении с бывшим сожителем? Ох, Бан-Бан, знала бы ты, как ему сейчас тяжело... Любовь к Тане всегда была для Тараса стержнем, на который нанизывалось всё остальное, включая и его самого, но потеряв надежду на ответные чувства он тем самым лишился и внутреннего стержня, хотя и продолжал старательно делать вид, будто по-прежнему на него нанизан. Боже, как трудно жить одному, как тяжело, когда не с кем обсудить свои проблемы или прочитанную книгу. Раньше Тарас был духовно очень близок с Наганом Портупейкиным, но жестокое убийство отдалило их друг от друга несокращаемым промежутком на непреодолимое расстояние. С момента трагической гибели друга прошёл уже почти год... Ну кто бы мог подумать, что Консоль способна сотворить ТАКОЕ?!

Какие-то положительные изменения в состоянии Тараса наметились, когда Бан-Бан забеременела. Тарас не мог понять, где же крольчиха нашла партнёра, если даже возле подъезда паслась крайне редко, да и то под его присмотром. Разве что один раз она куда-то удрала, и он целый час её искал, пока не нашёл сидящей под гаражом, всю грязную и перепуганную. Длинные ушки дрожали, на одном из них запеклась кровь. Неужели зачатие произошло именно тогда, и какой-то урбанистический кролик прятался в те дни где-то среди гаражей, неизвестно чем питаясь и непонятно как существуя?

Тарас совершенно упустил из вида тот факт, что в последние тридцать лет на гинекологическом фронте повсеместно наблюдались очень странные явления. С чем это было связано, никто не знал, но рождение живых радуг давно уже никого не удивляло, равно как и рождение детей с сотовым телефоном в руке (правда, без SIM-карты). Эзотерики связывали это либо с войной в астральной мире, либо (эта теория была более популярной, хотя и также ошибочной) с тем, что Бог прекратил отделять от себя души, а лимит старых вот-вот закончится, поэтому и рождается кто попало у кого попало. И вот, когда Бан-Бан наконец разрешилась от бремени, Тарас не смог удержаться от удивлённого вскрика: все трое новорожденных не были кроликами!

Один из малышей являл собой увеличенную в масштабе стрекозу с длинными кроличьими ушами, второй - щенка с розовой шерстью, а третий... третий был маленькой копией Тараса: голый, смуглый человечек с ещё склеенными веками и чёрной бородкой. В первые секунды Тарас страшно смутился: у него ведь не было никаких сексуальных отношений с Бан-Бан! Никаких! Он даже с онанизмом завязал (ну, или вернее почти завязал) потому что психологически не мог проводить акт самоудовлетворения в чьём-либо присутствии, пускай этот "кто-то" и не был человеком. И вообще, даже если бы между ними что-то было, то зачатие в любом случае не состоялось бы, ведь они представители разного вида! И всё же, глядя на своё миниатюрное отражение, Тарас начинал сомневаться в тех физических законах, в непогрешимости которых всегда был уверен.

Шли дни, потомство росло. О странных созданиях Тарас никому не рассказал, да и не с кем ему сейчас было поговорить по душам. С ностальгией он вспоминал о том времени, когда занимался альпинизмом и покорял пики. В те дни у него действительно были друзья и подруги, на которых он мог положиться и с которыми они вместе пережили очень много: от совместных восхождений до группового секса. Однако он их предал и с тех пор вся его жизнь пошла под откос. Если разобраться, Гуттенморгов ничуть ему не помог на первой фазе их знакомства, а просто ввёл в соответствующую иллюзию, пребывая в рамках которой Тарас искусно притворялся, будто у него и правда всё хорошо. Впрочем, Тарас был ему благодарен и за это. Люди обожают иллюзии, им нравится погружаться в них и делать вид, что эти красивые декорации и есть реальность. Уже около тридцати лет Тарас не пил - и всё благодаря Гуттенморгову и его красивым иллюзиям. Своего возможного алкоголизма он очень боялся, боялся, что снова начнёт выставлять себя в непрезентабельном виде и пропивать вещи. Нет, нет, ему нельзя снова начинать пить! Ведь у него такой ответственный пост, такая хорошая репутация! Если честно, он очень скучал по работе в культурологическом колледже, ибо всегда предпочитал находиться на вторых ролях, нежели на первых, а сейчас ему приходилось самому вершить не только свою судьбу, но и руководить многочисленными подчинёнными...

Лёжа на кровати с тремя детьми Бан-Бан, дремлющими на его широкой груди, Тарас с наслаждением предавался приятным воспоминаниям. Сама крольчиха спала на полу, во сне изредка дёргая ушами. Одна ты меня понимаешь, грустно думал Тарас, поглаживая по голове розового щенка. Во второй виток позитивный иллюзий он вступил, когда познакомился с дворниками и сразу почувствовал себя нужным и полезным. Жаль, конечно, что всё это теперь в прошлом, ведь реальная жизнь оказалась куда страшнее любой иллюзии, а в иллюзии Тарас больше не верил... Да, он замечательный человек, который многим помог, но его личная жизнь - это же кошмар какой-то! Апокалипсис! И как же быть? Как найти выход из ситуации? Дмитрий с друзьями однажды сказали Тарасу, будто они ему завидуют: мол, он такой сильный духом, совсем не интересуется женщинами. В тот миг Тарас отчётливо понял, насколько далеки они друг от друга, насколько сильно они его не понимают. Ведь больше всего на свете он мечтал именно о семье, о женщине, которая была бы ему одновременно и другом, и женой, и любовницей. Неужели со стороны он и правда выглядит таким холодным? А ведь раньше всё было совсем не так... Раньше у него были друзья и горы... Тарас заплакал, воспоминания и рефлексии жалили его как осы, чьё гнездо он ненароком разворошил...

Через несколько дней, вернувшись с работы, Тарас увидел, что у них гости: в креслах сидели две радуги, похожие на больших разноцветных червей, и, переливаясь всеми цветами, о чём-то беседовали с Бан-Бан и её детьми.

Беседа, очевидно, велась на телепатическом уровне. Тарас в присутствии радуг почувствовал себя неловко; своё вмешательство в их дискуссию показалось ему крайне неуместным, и, извинившись, он на цыпочках прошёл на кухню и запер за собой дверь. Величие живых радуг потрясло его, они казались ему богами, спустившимися к простым смертным. Откуда они пришли? С какой целью? И как объяснить тот факт, что такие странные существа родились от обычных людей? Инопланетное вторжение ли это или праведная миссия? Апокалипсис или Ренессанс?

Спустя какое-то время Бан-Бан забарабанила лапками по двери, таким образом сообщая Тарасу, что можно выходить. Радуг уже не было, а дети тихо о чём-то беседовали между собой: стрекоза стрекотала, щенок тявкал, а маленький человечек, который сейчас уже был ростом с пятилетнего ребёнка, издавал звуки, очень похожие на набор слогов из обычной человеческой речи. Несмотря на такое лингвистическое разнообразие, все они, кажется, друг друга прекрасно понимали.

С тех пор живые радуги приходили к ним в гости по три раза в неделю, проводя с детьми Бан-Бан какие-то уроки, или собрания. Это интриговало Тараса, но одновременно и пугало. И вот однажды, когда он вернулся домой, в зале сидело около двадцати радуг, а маленький человечек с его лицом что-то громко декламировал на неизвестном языке. При виде хозяина квартиры он замолчал, и Тарас вдруг почувствовал себя лишним, совершенно лишним в своём доме. Учитывая то, что в последнее время его часто озаряли мысли о своей Избранности (подробности - чуть ниже), он испытал очень неприятное чувство, когда осознал вдруг, что на самом деле он здесь никто, или даже не никто, а всего лишь прислуга при детях Бан-Бан, арендодатель помещения непонятно кому и непонятно зачем. А что, если они и впрямь враги человеческой расы? Нет, не может быть, они ведь такие милые, особенно Шарик, щеночек...

- А, но впертачить на свосер! - маленький Тарас растерянно посмотрел на большого, после чего также растеряно обратился к самой крупной радуге: - Впервыть насвобию в иво, но проводято в залуг, что яг. Бап?

Радуга начала стремительно краснеть, словно раскаляясь изнутри.

- Когда анеки-бан осодуг, хи илидацик в зазой и в залуг, как я го! Ме?! - вопросительно прикрикнул на неё маленький Тарас, после чего снова перевёл взгляд на Тараса-большого и успокаивающе подвигал ладонью. - Боявых намед, что эни потомеги и гутых-гутых! - при этих словах все радуги синхронно вздрогнули. - Но что ид, что снава: ИБО ВСЫГИ! ИБО ВСЫГИ!!! - радуги заколыхались не то смущённо, не то возмущённо, а Шарик на них даже тявкнул. Самая крупная радуга, дрожа, возвратилась к прежнему спектральному окрасу.

- Я понимаю, что вам помешал, - вмешался Тарас, - но в конце концов это моя квартира, даже если вы и не понимаете, что я вам говорю. Кто вы вообще такие? Почему здесь собираетесь? Откуда вы пришли в наш мир и с какой целью?

- Фить-фить, Тарарас! - снова обратился к нему маленький человечек на чистом русском, указывая в сторону кухни.

Потрясённый такой фамильярностью, Тарас, потерявший от возмущения дар речи, бросился на кухню и громко хлопнул за собой дверью. Однако, уже опускаясь на стул, он понял, что маленький дубль вовсе не хотел унизить хозяина квартиры этим "фить-фить" и "Тарарасом" вместо "Тараса", а просто это было единственное подвластное ему выражение на человеческом языке, способное точно передать его мысль. "Он заступался за меня", с умилением думал Тарас. Похоже, карлик был для остальных не то вождём, не то кем-то подобным, а радуги исполняли обязанности его наставников или воспитателей, и Тарасом снова овладело сознание собственной избранности, поскольку именно в его квартире появился на свет этот человечек, имевший к тому же его лицо.

Больше он живых радуг не видел - очевидно, встречи теперь проходили только в то время, пока он был на работе. Такой поворот дела Тараса вполне устраивал. Но удивительная разумность детей Бан-Бан не давала ему покоя. Почему до сих пор никто не писал об этом странном явлении? И - самое главное - почему никто не бьёт тревогу? В самих Бан-Бан и её детях Тарас не видел ничего страшного, а вот радуги внушали ему самые серьёзные опасения, особенно та, большая, которая, разгневавшись, выглядела раскалённой. Поговорить бы с кем... да не с кем... Все его друзья - это он сам и его книги. Раньше Тарас читал мало и относился к людям, отдающим этому занятию много времени и денег, с беззлобной, но подсознательно высокомерной предвзятостью, однако в последние годы начал находить в чтении всё больше изюминок и, записавшись в две библиотеки, теперь каждую неделю открывал для себя всё новые имена и мысли. Конечно, у читателя со стажем вкус Тараса мог бы вызывать сострадательную усмешку, ибо он каким-то образом умудрялся получать одинаковое удовольствие от книг самых разных весовых и идеологических категорий, но начинающему читателю такое было простительно. В последнее время всё чаще и чаще вместо знакомства с новыми книгами Тарас возвращался к своему цитатнику, электронному блокноту, в который он сканировал наиболее близкие его состоянию цитаты из различных книг, в основном по психологии. Особенно близка ему оказалась цитата из какой-то работы Эриха Фромма, которую он готовым был перечитывать хоть по двадцать раз на дню, ибо она наиболее точно выражала его психологическое состояние: "Глубочайшую потребность человека составляет потребность преодолеть свою отделённость, покинуть тюрьму своего одиночества. Полная неудача в достижении этой цели означает безумие, потому что панический ужас перед полной изоляцией может быть преодолён только таким радикальным отходом от всего окружающего мира, чтобы исчезло чувство отдельности, чтобы внешний мир, от которого человек отделён, сам перестал существовать". Правда, второе предложение казалось Тарасу каким-то мутным (возможно, по вине переводчика), но главное, что его устрашающий смысл улавливался радаром тарасовского разума вполне отчётливо, а следовательно стрела известного психолога попала в цель. Чем дальше, тем иллюзорней казался ему внешний мир, и Тарас иногда чуть ли не всерьёз верил в те учения, которые утверждали, будто весь этот мир - всего лишь одноразовая декорация на космической сцене, а когда спектакль закончится, декорации будут уничтожены за ненадобностью. Однажды, чтобы убедиться, что он не андроид, созданный специально для этой пьесы, Тарас глубоко разрезал себе руку, но отсутствие проводков и диодов его, скорее, насторожило, нежели обрадовало, ведь кто знает, что таится внутри костей... А иногда он чувствовал себя персонажем некой заброшенной всеми Игры, в которой почему-то не наступил долгожданный финал, и в итоге игра продолжилась, но как бы не по сюжету, а пущенная на самотёк, из-за чего игроки окончательно срослись со своими персонажами, главные герои стали второстепенными, а потом про них вообще все забыли, и теперь они бродили где-то в самом углу карты мира, потрёпанные псевдожизнью и заблудившиеся между реальностью и вымыслом. И он был одним из них...

Сидя на краешке больничной кровати рядом с безмолвствующим Гуттенморговым, Таня вглядывалась в его лицо так пристально, словно при помощи телекинеза пыталась извлечь из него какие-то составляющие. Сам Гуттенморгов лежал на спине, вперив расфокусированный взгляд в потолок и крепко обхватив худыми пальцами правой руки пирамиду с облупившейся краской, стоявшую у него на животе. В вену на левой руке была вставлена капельница.

Сосед Гуттенморгова по палате, графоман Костя, человек в целом спокойный, не буйный, читал сейчас какую-то книгу Стейнбека, изредка выписывая в блокнот понравившиеся ему цитаты. В момент рецидивов болезни Костя падал на пол и начинал биться в подобии эпилептического припадка, который прекращался лишь когда санитары всовывали в его пальцы шариковую ручку и бумагу. Весь дрожа и щёлкая зубами от возбуждения, графоман принимался быстро писать начало очередного рассказа, но будучи не в силах его закончить, нервничал, ломал ручку, мял листы и погружался в трёхдневную каталепсию - собственно, именно из-за последнего его поместили в одну палату с Гуттенморговым. После выхода из временной летаргии Костя с удвоенной энергией брался за чтение книг, а читал он всё подряд и очень жадно, и после того, как информация, высосанная из книжной продукции, заполняла его мозг до предела, наступал своего рода творческий коллапс, то есть острый приступ графоманской ломки. Затем всё повторялось.

- Знаешь, Гуттенморгов, ты кто? - тихо спрашивала Таня у своей второй половинки. - Ты - свинья неблагодарная, вот ты кто. Потому что ты уже четыре года лежишь здесь, как бревно, а я должна сюда бегать как дура, хотя оба мы прекрасно понимаем, что ты ведь не на самом деле болеешь, а просто дурью маешься. И то, что ты отказываешься со мной разговаривать и вынуждаешь меня унижаться, это и есть предательство. Что, не согласен? У, гад! - она одновременно и злобно, и беззлобно стукнула его по кончику носа. Гуттенморогов слегка дёрнул головой, но взгляд от потолка не отвёл.

Подобные монологи Таня читала ему каждый день, хотя толку от них, естественно, не было. Иногда ей казалось, что она ошибается, и что Гуттенморгов на самом деле психически болен, а не притворяется, ставя над окружающим миром свои бесчеловечные эксперименты. Послезавтра ей должно было исполниться сорок два года, и печать возраста была видна на её лице очень даже отчётливо, и Таня, как и всякая женщина, сильно сожалела об этом. Её способность к настроенческим трансформациям в последнее время давала о себе знать очень редко, хотя если бы кто-нибудь сделал ей что-то хорошее, она, возможно, на несколько часов снова стала бы двадцатилетней девчонкой, но где найти этого человека, способного вызвать в ней прилив положительных эмоций? Раньше это удавалось Гуттенморгову, но сейчас этот овощ с пирамидкой в руках вызывал в основном только раздражение, хотя и беззлобное. А больше всех раздражал Таню Тарас. Если какое-то время назад она считала общение с ним более-менее приемлемым, хотя его глупые шутки всегда её нервировали, то теперь думала только о том, как бы ускользнуть из-под его сканирования и обезопасить свою квартиру от столь назойливых посещений незваного гостя. Полгода назад этот человек ни с того ни с сего объяснился ей в любви, причём, выяснилось, что "любит" он её чуть ли не с первого дня знакомства! Какой ужас! Таня была настолько потрясена, что в момент признания растерялась и не знала, что ответить и в какие интонации следует облачить этот ответ, чтобы причинить Тарасу как можно меньше боли своим отказом. Стараясь быть тактичной, она попыталась объяснить ему, что может любить его только как друга, однако Тарас этого понять никак не желал (или - что самое жуткое - не мог) и даже заплакал после её небольшой речи и назвал её очень грубой и жестокой. Что с ним теперь делать, женщина не знала. Униженный Тарас продолжал ходить к ней домой несколько раз в неделю и встречать после работы, умоляя снизойти к нему, но Таня была непреклонной. Она не понимала, как можно так унижаться перед женщиной, если она тебе отказала, и с каждым днём относилась к Тарасу всё с большим подозрением, поскольку не ожидала от него такой удивительной навязчивости.

Со страшно непристойным звуком Гуттенморгов испражнился под себя. Лицо его при это не выражало ровным счётом ничего, разве что подбородок чуть дёрнулся, и мышцы лица возмущённо возвратили его на место. Прошло уже почти пять лет с тех пор, как он впал в кому, вернее, даже не в кому, а некое состояние, подобное коматозному, которое никто из врачей так и не смог классифицировать. В тот день Таня нашла его лежащим недалеко от дома, а разъярённая толпа уже начинала его пинать. Увеличившись в масштабе раза в три (столь значительные размеры ей никогда прежде принять не удавалось, но на этот раз её злость, её ярость были слишком уж сильны), Таня быстро разогнала неприятелей и буквально на руках утащила Гуттенморгова домой. Он не раз ей рассказывал о том, как лежал в публичных местах, получая от этого громадное эстетическое удовольствие. Подобная эстетика Тане была чужда, хотя во многом она Гуттенморгова понимала. Однако, после очередной схватки с толпой Гуттенморгов так в себя и не пришёл. Таня вызывала скорую, его увезли в больницу, потом перевели в неврологическое отделение, откуда спустя несколько месяцев отправили в психиатрический санаторий.

Несмотря на то, что маленький человечек, как выяснилось, при желании мог вполне сносно разговаривать на русском языке, в дискуссию с Тарасом он тем не менее вступать не стремился. Молоко матери никто уже не пил, все питались в основном манной кашей, которую варил им Тарас. Для себя он уже сформировал некую гипотезу, которая, как ему казалось, что-то объясняла: натальный мир, мир-до-рождения, это вроде как прослойка между двумя другими мирами, и где-то в дородовом мире образовались разломы, сквозь которые в нашу вселенную пытались теперь проникнуть враждебные всему живому существа. Вмешавшись в естественный процесс родов, они захватывали человеческие (и не только) эмбрионы, готовя таким образом плацдарм для основного войска. Но Бан-Бан... и её дети... они были такими милыми и совсем не похожими на инопланетных захватчиков... Стройная теория Тараса рушилась, когда он с умилением наблюдал за их играми.

Радуги, слава Богу, больше не появлялись, а дети Бан-Бан с каждым днём всё увеличивались. Тарас-2 уже был не тот Мальчик-с-пальчик, который появился на свет два месяца назад; теперь он достиг почти полутораметрового роста и вскоре грозился стать точной копией оригинала. У Тараса-1 начали развиваться параноидальные идеи. Иногда он считал, что его хотят убить, чтобы затем подменить. "А что, - думал он, - если это происходит не только со мной, не только у меня дома? Может и в других квартирах жильцы тоже прячут инопланетян?"

В один прекрасный день, вернувшись с работы с пакетом сладостей для квартирантов, хозяин квартиры не застал ни Бан-Бан, ни Шарика, ни Жужи. Один лишь двойник, которому Тарас так и не смог дать имени, сидел в его кресле и с сосредоточенным лицом читал тарасовский электроцитатник. Это возмутило Тараса, но паранойя взяла своё: он поостерёгся делать замечание, ибо очень боялся радуг, которые могли примчаться на защиту псевдочеловека в любой момент. И хотя Тарас не видел их уже давно, он чувствовал, что они притаились где-то совсем рядом, но в месте, незримом для глаза простого смертного..

- А... где Бан-Бан? Где Шарик? - поинтересовался он осторожно. На долю секунды его озарило предположение, что Бан-Бан, Шарика или Жужи вообще никогда не существовало, а всегда были только он и двойник, а может даже и не было никакого двойника...

Квартирант внимательно оглядел Тараса и произнёс, указывая на балкон:

- Тудыды алфай. Жжжж! - он показал себе на спину, после чего помахал руками. - Ме?

- Ме, - кивнул Тарас устало. Двойник понимал русский язык хорошо, тогда как Тарас его тарабарщины не понимал вообще, за исключением одного слова, да и то он, скорее, распознал его смысл фонетически, нежели логически. Этим словом было "Ме" и означало что-то вроде "Понимаешь?". Итак, судя по жестам двойника Шарик и Бан-Бан забрались на спину чудовищно разросшейся Жужи и куда-то улетели. Представив, как отчаливает с его балкона этот живой самолёт с двумя пассажирами на борту, Тарас криво усмехнулся. Заметил ли их кто-то? А впрочем, кого это сейчас удивит?...

- Блокнотик отдай, - мрачно сказал Тарас, протягивая руку.

- Зачем? - вопросом на вопрос ответил двойник.

- А, ты опять, я смотрю, решил заговорить на нормальном языке. Блокнот - мой, и я не хочу, чтобы ты его читал.

- Пошёл на хуй, - спокойно произнёс двойник, снова углубляясь в чтение цитат.

Тарас обомлел. Он давно уже замечал, что квартирант начинает наглеть, но никогда не ожидал, что тот обнаглеет до такой степени. Или это всего лишь фраза, глубинного значения которой двойник не понимает? Просто где-нибудь подслушал, уловил приблизительное значение и даже не понял, что может ей кого-нибудь обидеть... Но интонации, интонации-то! Он разговаривает с ним, как с холопом!

Махнув от досады рукой, Тарас ушёл на кухню. Что им нужно от него? Почему этот... это существо ведёт себя как хозяин? Почему заставляет готовить себе еду и убирать за собой фекалии? Почему мешает его личной жизни? Впрочем, нет у него никакой личной жизни. Давно уже нет. Настоящая жизнь была до того момента, пока он не предал альпинизм, а потом лодку его судьбы подхватило другое течение и теперь волокло сквозь шторм и непогоду прямо в бушующее море. Вернуть бы всё назад... Уткнувшись лбом в стол, Тарас еле сдерживал слёзы. Если бы Таня не отказала ему, то всё, может быть, и наладилось бы... А ведь сам по себе он неплохой человек, тогда почему же у него всё так плохо?! На свете много людей, которые гораздо хуже него, конченые подонки, блин, и тем не менее у них есть жёны, друзья, а у него нет никого. Откуда берётся такая несправедливость? Почему все эти сбившиеся с пути дворники живут счастливо, а он так страдает?

Ответов на эти вопросы у Тараса не было.

А приблизительно в это время два молодых санитара издевались над графоманом Костей. Есть незначительная вероятность, что таким радикальным образом они надеялись его излечить, но гораздо больший процент вероятности приходился на то, что они были обычными скотами, которым нравилось унижать людей, особенно тех, кто слабее их и не может дать сдачи. Гуттенморгова же они опасались: похожий на мумию, тот внушал им какой-то сверхъестественный ужас, особенно благодаря своему симбиозу с пирамидкой.

- Ну если ты у нас такой великий, то почему же до сих пор ни одного рассказа не издал, а?

- Я - Великий Писатель! - выкрикнул Костя, чуть не плача. Ему было тридцать семь лет, и из них около двадцати он посвятил прозе. И всё же они были правы, эти садисты-санитары - за всё это время ему так и не удалось издать ни одной своей вещи... Более того, ему не удалось ни одну даже закончить.

- Ты графоман! - назидательно произнёс второй санитар, и оба принялись прыгать вокруг костиной кровати, строя ему рожи и выкрикивая хором, нараспев: - Графоман! Графоман!

Им нравилось наблюдать, как Костя нервничает, они получали от этого почти физическое наслаждение. В обычной жизни эти молодые люди были угнетаемы родителями и жёнами, а на работе пытались компенсировать свою ущербность за счёт ущемления других. В психушку оба были направлены военкоматом, поскольку не желали, вернее боялись служить в армии.

- Я - Великий Писатель! - дрожа от возмущения, кричал в ответ Костя. - Я не графоман!

- Ну и где хоть один твой роман? Почему мы его до сих пор не прочли?

- Я его ещё не написал! Но я напишу! А вам почитать не дам! Потому что вы меня не поймёте!

Гуттенморгов опорожнил кишечник, и это спасло Костю. Санитары переглянулись и услужливо, отталкивая друг друга бросились наперегонки менять утку. Если бы их спросили, почему они испытывают страх перед этим живым мертвецом, оба бы замялись и постарались уйти от ответа, потому что природа их трепета была иррациональной и не имела никаких логических объяснений, да и вообще оба этих кретина терялись, когда их загоняли в интеллектуальный угол.

Сразу после того, как они убрали отходы гуттенморговского организма, у Кости начался припадок.

- Сейчас напишу... я уже придумал начало... Дайте ручку! Дайте ручку!!! - упав на пол, графоман начался пускать пену и дёргаться, словно жертва электрошока. - АААА! Это гениально! Ручку! Ручку дайте, гады!!! Ручку дайте-е-е-е!!! - Костя забился в рыданиях. Один из санитаров, рассмеявшись, достал из кармана ручку и начал дразнить ею пациента, бегая от него вокруг кровати, а графоман ползал за ним, извиваясь как раненая змея. Наконец второй санитар смилостивился и дал Косте огрызок карандаша.

Какое-то время больной что-то быстро писал на клочке бумаге, вытащенном из-под матраса, а санитары за ним с ухмылкой наблюдали.

- Ну что, на этот раз ты допишешь? - издевательски поинтересовался один из них.

Злобно на него зыркнув, Костя продолжил писать, но вдруг испустил отчаянный вопль и начал яростно мять и рвать листочек. Санитары схватились за животы, едва ли не умирая от хохота. Вскочив, Костя набросился на них с кулаками, но ловким ударом в челюсть был опрокинут на кровать, где съёжился и завыл от тоски и горя. Они правы, ему никогда не удастся ничего закончить! Никогда! Он графоман! Обычный графоман, а не великий писатель! Они открыли ему глаза!

Снова вскочив, Костя разбежался и ударился головой о дверь. Такого санитары ещё не видели, поэтому замерли на месте, не зная, что и делать. К необычным ситуациям, выходящим за грани привычного шаблона, оба оказались не готовы. А Костя отбежал назад и снова с разгону врезался головой в дверь, словно надеясь её выбить. При этом он яростно кричал, рычал и пускал пену. С большим трудом санитарам удалось надеть на него смирительную рубашку и сбросить в карцер для буйных.

В нормальное состояние Костя так и не пришёл, а спустя несколько дней был избит всё теми же санитарами до смерти во время покушения на их жизнь. За превышение полномочий оба были уволены, а Гуттенморгов на какое-то время остался в палате один. Впрочем, вряд ли его это хоть немного обеспокоило.

С усталым лицом Таня сидела возле Гуттенморгова, который по прежнему на неё не реагировал. И всё же женщина была уверена, что он симулирует, а не болен по-настоящему. За два года до комы они всё-таки расписались, хотя это было вызвано скорее обстоятельствами, нежели обоюдным желанием. После того как президент Худобедно принял христианство и был прижизненно канонизирован при помощи друзей из Ватикана, любые формы сожительства стали облагаться крупными штрафами, и какие-либо легальные отношения вне брака оказались финансово невыгодны.

Около двух недель, прошедших после убийства санитарами графомана Кости, Гуттенморгов провёл в палате один, правда, его реакция на вынужденное одиночество была нулевая. Как обычно, он лежал на спине с пирамидой на животе и смотрел в потолок. К слову, почти сразу после битвы с духом универсама Гуттенморгов вдруг начал усиленно заниматься спортом, а вернее увеличивать мышечную массу и качаться, и вообще у него был такой вид, словно он к чему-то готовился. А если он что-то вбивал себе в голову, отговорить его от этого было невозможно, и спустя два года Гуттенморгов внешне превратился в этакую машину для убийства, огромную и неповоротливую, как памятник культуристу. На работу он ходить перестал, а всю свою библиотеку в один прекрасный день выбросил в машину, увозящую мусор, чем очень обидел Таню, ибо некоторые из этих книг ей казались хорошими и нужными.

Некоторое время всё было относительно спокойно. Таня ходила на работу, а Гуттенморгов лежал дома и смотрел в потолок - как и сейчас, с пирамидкой на груди. Если он и вставал, то в основном по трём причинам:

1) поесть;

2) сходить в туалет;

3) нажраться стероидов и пойти в клуб покачаться.

Для чего он так уродовал себя культуризмом, Таня понять не могла. Ей никогда не нравились мужчины с огромными мышцами, потому что, на её взгляд, в этом случае имел место серьёзный перегиб, и вместо красоты мускулистого тела, которой следовало восхищаться, мы получали уродство, которым следовало ужасаться. И Гуттенморгов превращался как раз в такого вот урода. Его плечи начинались чуть ли не от ушей, а руки торчали в разные стороны, как у пугала, потому что он даже не мог их опустить из-за перенакачанных трицепсов. Говорил он с каждым годом всё меньше, с людьми перестал общаться совсем. Правда, один раз его по старой дружбе пригласили на какой-то форум в колледж культурологов, и там после его короткого выступления разразился грандиозный скандал, который, правда, никто не рискнул начать в присутствии самого Гуттенморгова, потому что его новая внешность действительно устрашала. Причина же скандала была в том, что Гуттенморгов, не моргнув глазом, напрочь опустил всю мировую литературу, в том числе и кумиров всех собравшихся, заявив, что идеальным произведением может считаться только то, где все главные герои в конце умирают, и что если в каком-то уважаемом всеми романе персонажи остаются в живых, то это не роман, а недоразумение. Прямо так и сказал. Его попросили это обосновать, однако Гуттенморгов давать какие-либо комментарии отказался и медленно, словно цирковой медведь, удалился из помещения, оставив за собой кучу тем для споров, сплетен и пересудов.

Родители Тани, изредка их посещавшие, предлагали дочери сдать его в психушку, но та, конечно же, отказывалась. Вообще, между её родителями и сожителем отношения всегда были напряжёнными. Как и у самой Тани. Поэтому она была очень даже счастлива от того, что так рано от них отделилась - и всё благодаря Гуттенморгову. Она понятия не имела, приставал бы он к ней или же нет, но проверить это так никогда и не смогла, ибо с самого начала их знакомства подсыпала ему в пищу и напитки специальный препарат, уничтожающий мужскую потенцию, о чём сам Гуттенморгов, конечно же, не знал. Очень часто Таня испытывала перед ним чувство вины за свои медицинские эксперименты, но - Боже мой - она бы не перенесла, если бы он полез к ней между ног этой своей ужасной штукой. Целоваться - другое дело. Всё, что угодно - только не сам секс. Это так отвратительно. Таня вполне допускала, что без всех этих порошков философские взгляды её сожителя носили бы совершенно иной характер, и что если бы он об этом узнал, он бы... ну, разозлился бы, наверное. Хотя кто его знает... Может, наоборот это его бы страшно развеселило бы: ах, какой абсурд, какой маразм, какая прелесть - осознавать, что твоя жизненная парадигма - это на самом деле вовсе не вытяжка из твоего опыта и интеллекта, а всего лишь следствие химического препарата, блокирующего либидо. Вообще, если в самом начале повести Таня была немного обижена на автора за то, что он уделяет её персоне так мало внимания, то сейчас ей, наоборот, было очень неуютно от того, что всё внимание читателей теперь направлено на неё. Спрятавшись за строчками, словно за прутьями клетки, Таня чувствовала себя как стеснительная девушка на приёме у гинеколога; ей не нравилось то, что все за ней сейчас наблюдают, она никогда не любила быть в центре внимания, но укрыться от читательских взглядов ей было некуда. Вот зачем нужно было писать про порошки, которые она подсыпала Гуттенморгову? Для чего? Чтоб все думали: "ах, какая она гадкая, а мы сами белые и пушистые"? Для чего? Она надеялась, что эту тайну ей удастся унести с собой в могилу, но теперь, благодаря какому-то вуайеристу-писателю, любящему совать нос не в свои дела, секретная информация сделалась доступной самым широким массам. И про её отношение к сексу зачем нужно было писать? Для психологической достоверности, что ли? Как и Гуттенморгов, Таня искренне ненавидела всех любителей копаться в грязном белье, причём, в чужом, а всяких писателей - в особенности. Эти извращенцы всегда норовили засунуть нос в ваше самое интимное место, а потом ещё имели наглость называть извращенцами вас, поворачивая всё так, как будто это вы, вы сами при помощи грубой силы заставили их сделать это! Взгляды Гуттенморгова на художественную литературу Таня полностью поддерживала: профессию (или даже призвание) писателя нужно было как минимум запретить или же просто обложить крупными налогами, чтобы неповадно было забивать людям мозги всякой чушью. Впрочем, сама женщина вряд ли смогла бы обосновать правильность такого подхода к литературной деятельности по той простой причине, что основную массу своих жизненных утверждений просто переняла у сожителя, а не пришла к ним самостоятельно (хотя и считала подобные мысли своими собственными).

Графомана Костю ей жалко не было. Сам виноват. Разве может нормальный человек взяться за прозу? Вряд ли. Только абсолютный псих может решиться на такое. И вот результат: у него ещё больше поехала крыша. Чего и следовало ожидать.

Гуттенморгов захрипел и прокашлялся. Таня погладила его по голове. Хоть он был и скотиной, но она его всё же любила. Однако, его последний эксперимент что-то слишком уж затянулся. Наверное, он и сам не ожидал, что погрузится в него настолько глубоко, что уже не сможет вернуться назад. Или он просто не хочет возвращаться? Тогда он вдвойне скотина...

Приходила она в больницу каждый день после работы или после обеда в выходные дни и сидела рядом с Гуттенморговым по часу или чуть больше. Тарас её больше не посещал, слава Богу, но, правда, иногда звонил, при этом интересуясь, скорее, здоровьем Гуттенморгова, нежели налаживанием интимные отношения между ними. Иногда женщина ловила себя на мысли, что это её немного обижает и сама удивлялась подобной реакции: мол, ей был противен любой намёк на близость с этим человеком, и в то же время её возмущало и то, что он больше на это не намекает. Воистину, женская логика непостижима...

- Что с вами, Тарас Васильевич?

- А? - Тарас вдруг понял, что какое-то время назад уже, оказывается, перестал диктовать секретарше документ, и просто стоял, уставившись в никуда.

Марина, его бессменная секретарша, смотрела на него с волнением и тревогой, которые и не думала скрывать; пальцы её тридцатидвухлетних рук по-прежнему нависали над клавиатурой компьютера, готовые напасть на буквы в любой момент, словно коршун на выводок цыплят. Тарас ощутил страшную растерянность перед собой, перед ней, перед всем миром, а затем голова его закружилась, он пошатнулся и начал падать. Едва не завалив монитор, секретарша бросилась к нему, но подхватить не успела. Впрочем, перед самым своим приземлением Тарас-таки успел сгруппироваться (пригодился физкультурный опыт) и в итоге совершил посадку не плашмя, а на задницу, в падении больно ударившись спиной о подоконник.

Он и сам не заметил, как это произошло, но Марина уже сидела рядом, заботливо обтирая его вспотевшее лицо своим носовым платочком с вышитой на нём танцующей мышкой в мини-юбке, а он, прикрыв глаза, быстро говорил

- Мариночка, я боюсь, боюсь идти домой. Там ОН, я уже не могу, я не хочу туда идти, я боюсь, это заговор против всей планеты, против всего человечества! Он хочет меня убить и подменить, а все будут думать, что он - это я. Они захватывают наши эмбрионы! Демографические бомбы икаров - это мелочи по сравнению с ИХ тактикой. Мне нужно связаться с органами безопасности, срочно! Если их тоже не подменили!

Чем больше он говорил, тем сильнее понимал, что секретарша ему не верит. Лицо у неё медленно-медленно сморщивалось, и создавалось такое впечатление, что она вот-вот закричит. Они работали в паре вот уже почти двенадцать лет, и Тарас вдруг понял, что с этой женщиной его роднит нечто гораздо большее, чем просто работа. Как и он, она не любила корпоративные вечеринки, почти всегда отказывалась от группового секса. Тарас же в административных оргиях вообще никогда не участвовал. Дворники за его спиной отзывались о своём "крёстном" только уважительно, и особенно уважали они его как раз за это отважное противостояние зову плоти. Нетрезвый Дмитрий однажды сказал друзьям так:

- Мужики, мы все говно, а Тарарас, - здесь он икнул и продолжил: - а Тарас - он настоящий мужик. Потому что нас только помани, и мы перед бабами кверху жопами садимся, - при всей абсурдности последней фразы дворники поняли нетрезвого босса правильно. - А он, он говорит в таких сититуциях... тьфу, блин, в ситуациях... он говорит в таких ситуациях: "А идите вы все на хуй, кобылы ёбаные, для меня важнее всего моя работа и люди". ЛЮ-ДИ!!! Разве кто-то из нас мог бы такое сказать?! А он сказал! - речь шла об одном казусе, из-за которого, как считал Тарас, все над ним теперь смеются. - ОН СКАЗАЛ! А я бы не смог. Потому что я - говно. А он - мужик с большой буквы! Для него внешнее важнее внутреннего! Вот, блядь, я философ, а? Ну так давайте же выпьем, друзья и подруги, за Тараса, за друга нашего и учителя!

- Я не сумасшедший! - шептал Тарас, надеясь убедить в этом не только Марину, но и себя. Спираль его паранойи наконец развернулась в полную длину, в голове рисовались варианты будущего один страшней другого. - Его родила моя крольчиха: его, стрекозу и щенка. Уффф... Как жарко, боже ж ты мой... Вначале он был маленький, а теперь в точности как я. Носит мою одежду, выдаёт себя за меня, когда звонит Тане. Я знаю, он говорил с ней о чём-то. И с ним всегда эти глисты, которых я, правда, давно уже не видел, но знаю, что они всегда где-то рядом... Это вторжение, вторжение ИЗНУТРИ!!!

- Я... я вызову врачей, Тарас Васильевич!

- Да не врачей нужно вызывать, а военных! - завопил Тарас, кое-как приподнимаясь. Спираль его паранойи наконец развернулась в полную длину, в голове рисовались варианты будущего один страшней другого. Один из них был совершенно фантастическим и основывался на старом тарасовском психозе о войне в до-натальном мире. Итак, он якобы опоздал, и Таня и псевдо-Тарас уже вошли в больницу и теперь быстро двигались к палате Гуттенморгова, а Таня принимала лже-Тараса за настоящего, не догадываясь о его инопланетной сущности. То, что должно было случиться дальше, Тарас давно продумал во всех подробностях, не забывая даже о самых мельчайших деталях, включая и мысли героев. Сам же он в этом сюжете не участвовал никак, отведя себе скромную роль второго плана.

"В палату вошли два новых санитара, таща под ручки здорового мужика с лицом спятившего интеллектуала. Едва санитары покинули палату, новый пациент тут же выпрыгнул из-под одеяла и метнулся к Гуттенморгову. Присев рядом с ним на корточки, он с любопытством принялся заглядывать в его лицо, а потом начал осторожно трогать за плечо, как будто пытаясь его разбудить. После того, как он убедился в том, что нужной реакции не наблюдается, то на некоторое время призадумался.

- Фестам буда лор, Гуттютюн, - произнёс он наконец недовольно. - Фаллах макар он катаня, - он ткнул его в плечо посильнее.

Никакой реакции.

- Ну ладему, кахеджи поно буто ях... - мужчина ухмыльнулся и протянул руку к пирамидке.

Худая рука Гуттенморгова быстро обхватила его кисть, а недовольный взгляд псевдокоматозника был настолько обжигающим, что Чтывала даже отпрянул. И в то же время он радостно ухмыльнулся и дружески сжав гуттенморговское плечо, поинтересовался, снова переходя на русский:

- Ты меня узнаёшь, я надеюсь?

Но Гуттенморгов уже снова смотрел в потолок.

- Шый пост апосид, насколько я знаю, - продолжил Чтывала, надеясь, что его всё же внимательно слушают. - Портупазз гутых-гутых, такаяся мсид гуконсоль ему ях.

Гуттенморгов дёрнулся, захрипел и закашлялся, прочищая органы речи, которые не использовал уже около двух лет. Похоже, полученная информация была настолько важной и необычной, что ради неё стоило выйти из псевдокомы. Минут через пять он наконец перестал кашлять и прошипел с удивлением:

- Исыэну омчаль гуконсоль? Ему ях?

- А, очнулся всё-таки! - радостно улыбнулся его новый сосед по палате. - Я так и думал, что этим тебя расшевелю.

- Чего тебе нужно, Чтывала? Чего вам всем от меня нужно? Почему ты нарушаешь правила? Отъебитесь от меня, не трогайте меня, занимайтесь своими делами, а меня не трогайте. Забудьте про меня. Зачем ты здесь?

- Самим не дуропаха и чукам валипед, зато бузало Тарарас и теперь авецид около уся, - мрачно произнёс Чтывала. - Ме?

Гуттенморгов прикрыл глаза, что-то обдумывая.

- Фемапал ну парко гараюн, если буджиз пе ту бузало? - поинтересовался он наконец.

Чтывала помотал головой.

- Да и хрен с ними, - сказал Гуттенморгов. Два года назад, когда он впервые ощутил приближение финала, он ещё был не прочь продолжать игру, поскольку временная память почти стопроцентно перекрывала постоянную и многого о себе он просто не помнил, но сны во время комы вернули ему почти все воспоминания и дальнейшее развитие сюжета потеряло для него теперь всякий интерес. Поскольку схватка предстояла нешуточная, он незадолго до комы начал усиленно поднимать физические характеристики и всячески укреплять броню, но Парамот почему-то так и не объявился. Гуттенморгову надоели все эти игры, надоели одноразовые пешки вокруг. Всё это было так примитивно, так тупо. Какой дебил писал сценарий? Какой урод моделировал персонажей? Какого хрена он вообще сюда полез? Хороший урок на будущее... И в то же время возвращаться домой ему не хотелось абсолютно, поскольку там его ждала та же самая скучная серая жизнь, но только с другими антуражем и персонажами.

То, что он сразу не разгадал в Консоли гуконсоль, его, конечно, порядком удивило, как удивила и жестокая развязка той сюжетной линии, короткой любовной связи между одним из игроков с отключенной памятью и инопланетной мимикрией с контрактом наёмного убийцы, память которой также была отключена согласно правилам. Теперь, когда один из игроков выбыл из игры, в "живых" оставалось только двое: он сам, бывший шут Повелителя Вселенной, и Тарарас, генеральный директор Дворца Идеологий. Все остальные окружающие их существа были одноразовыми андроидами, а их вселенная сразу после окончания игры подлежала аннигиляции.

- Фирамит па орекам, Гуттютюн, - недовольно, даже нервно возразил Чтывала.

- Убирайся отсюда, Чтывала, оставь меня одного. Не лезь не в своё дело. Ты не должен вмешиваться.

- Я смотрю, ты так привык к местному жаргону, что родной язык тебе стал неприятен, - обиженно произнёс Чтывала. - Вот что делает Солнечная система с архангелами. К слову, ты уверен, что действительно всё вспомнил? Что это не было заранее прописано в сюжете?

- Я думал над этим, - прохрипел Гуттенморгов. - У меня было много времени для размышлений. Возможно, ты прав. Но кто я тогда, если не Я?

- Возможно, ты просто обычный шизофреник. Разновидностей шизофрении очень много. А возможно, что ты бывший строитель, которому на голову упал кирпич, и ты два года провёл к коме в окружении фантомов. Вариантов можно придумать тысячу.

Гуттенморгов фыркнул.

- Так что там у вас случилось? - произнёс он наконец. - Чего ради ты к нам подключился?

- Портупазза убила не игровая гуконсоль, а настоящая.

- Настоящая? - это звучало интригующе. - Ты хочешь сказать, что Портупазз умер на самом деле?

- Да. Кто-то убирает игроков и у нас есть подозрения, что их главная цель - ты.

- Вы что, научной фантастики обчитались? Или шпионских романов? Что ещё за идиотизм? - Гуттенморгов попытался рассмеяться, но вместо этого закашлялся. Внезапно его лицо озарила кривая усмешка. - Блин, а ведь и правда это похоже на сценарий. Некий отчаявшийся архангел, известный на всю вселенную как мятежный шут, оставшись без работы не знает, чем теперь заняться, и от нечего делать прячется от бывших друзей и подруг в популярной игре. Но новый шут Повелителя Вселенной, с которым у прежнего были, скажем так, очень натянутые отношения, решает устранить врага и вводит в игру несколько неигровых сущностей - как я понимаю, при поддержке весьма квалифицированных хакеров. Чтобы спасти своего бывшего шута (уж не знаю только, для чего я вам нужен), Повелитель подключает к игре начальника службы безопасности Чтывалу. Надо же до такого додуматься: на меня охотятся! Вот это абсурд так абсурд! Боевик! Ты меня расшевелил, Чтывала, и рассмешил. Спасибо тебе.

- Как... как ты узнал? - пробормотал Чтывала, бледнея. - Как ты узнал, что на тебя охотится Парамот?! У нас были такие подозрения, но ТЫ-ТО О НИХ ЗНАТЬ НЕ МОГ!

- Вот теперь, - сказал Гуттенморгов, - я точно уверен, что этого на самом деле не происходит. Давно мне уже не было так весело. Тебя, Чтывала, тоже на самом деле нет, - задумчиво продолжал рассуждать Гуттенморгов. - Ты обычный игровой андроид.

- Сам ты, блядь, андроид! - обиделся глава службы безопасности.

- Думаешь? - насторожился Гуттенморгов. - Нет, этого не может быть. Потому что я один из главных героев. Возможно даже, что самый главный.

- А может, не ты главный герой, а Таня? Или Тарарас?

- Кстати, как он там?

- Парамот и его глисты обосновались у него.

Гуттенморгов присвистнул и поправил волосы. Они у него сильно отросли, и в целом он сейчас походил на йога, вынырнувшего из очень длительной медитации. Худой, с безумно горящими глазами. Растительность на его лице Таня регулярно брила.

В это время дверь взорвалась, и на пороге возник Парамот с плазменной гранатой в руке. Возле его ног лежал труп Тани со свёрнутой шеей, а за спиной парили живые радуги.

- Фо! - закричал Чтывала Гуттенморгову. - ФО-О-О-О!!!

Усмехнувшись, Гуттенморгов повернул в сторону непрошеного гостя свою пирамидку. Изменившись лицом, Парамот попятился, но было уже поздно: толстый сиреневый луч, вырвавшийся из пирамиды, ударил ему в грудь. Спустя несколько секунд у всех беременных женщин на острове синхронно взорвались животы, Земля содрогнулась, заходила ходуном, и в течение трёх дней все материки почти полностью ушли под воду, словно раненые айсбергом "Титаники", а на том месте, где раньше располагался остров Худобедно, осталась висеть над водой огромная голографическая пирамида. Игра закончилась, мы победили".

Ещё один из вариантов развязки был куда более прозаичным. Марина, пятясь, выскочила за дверь и быстро заперла кабинет на ключ, и уже спустя двадцать минут Тараса, закутанного в смирительную рубашку, везли в психиатрическую лечебницу. После того, как он укусил главного врача, его бросили в сырой карцер с мокрицами и тараканами. Самое парадоксальное, что несмотря на то, что с Гуттенморговым они с тех пор находятся в одной больнице, друг друга они больше никогда не увидят.

Милиционеры, по просьбе главного врача заявившиеся на следующий день к Тарасу домой, застали там его брата, приехавшего погостить из провинции. Документы у брата были в порядке, отвечал на вопросы следователя он откровенно и с охотой.

- Я так и понял, что у Тараса какие-то серьёзные проблемы с психикой, - признался Парамот. - Вот, можете забрать его записную книжку. Каюсь, я её прочитал, хотя и не должен был этого делать, да? Мне кажется, врачам тоже не помешает с ней ознакомиться. Тараска и в детстве был парень со странностями, но кто бы мог подумать, что для него всё так закончится...

Однако, на самом же деле всё закончилось очень хорошо, причём о таком хэппиэнде Тарас даже и не мечтал. Оказалось, что Марина давно уже в него влюблена, а он, слепой старый дурак, этого не замечал. Вдвоём они выгнали из квартиры двойника, поженились и стали жить дружно и счастливо. Впрочем, изгнание двойника заслуживает более подробного описания. Марина показала себя женщиной очень храброй, и, ощутив её психологическую мощь, двойник Тараса быстро растерял всю свою спесь. Он не ожидал, что хозяин квартиры приведёт домой какую-то постороннюю женщину - это было совершенно не по плану. Находясь рядом с Мариной, Тарас почувствовал, как возвращаются к нему потерянные смелость и самоуважение, и, схватив двойника за шкирку, начал выталкивать его из квартиры, а Марина при этом пинала того в голень. Очутившись в нестандартной ситуации, двойник повёл себя как последний трус, и тут-то Тарасу стало ясно, что никакие они не захватчики и что всё это объясняется как-то иначе. Внезапно посреди комнаты материализовались две радуги, очевидно, примчавшиеся на помощь инопланетному собрату. Существа эти пугали Тараса уже не так сильно, как раньше, но Марину они, как выяснилось, не напугали вообще. Когда радуги стали раскаляться, собираясь, вероятно, напасть на людей, Марина быстро схватила чайник и начала плескать на них водой. Зашипев, как ошпаренные, радуги быстро ретировались, бросив двойника одного на поле боля. Пинками спустив того с лестницы, возродившийся Тарас вернулся домой, и они с Мариной страстно обнялись и поцеловались. Больше они никогда не видели ни двойника, ни радуг...

Из ночного клуба, расположенного рядом с домом, где она снимала квартирку, вываливала возбуждённо переговаривающаяся толпа, среди которой почему-то было очень много людей, выглядящих крайне религиозно. Мельком глянув на афишу возле входной двери, девушка выяснила, что на ринге сегодня дрались католический священник и сатанист, и по мрачному виду христиан можно было легко догадаться, что победили сторонники дьявола. На следующей неделе обещали показать публичное самоубийство: какой-то сумасшедший собирался расчленить себя на кусочки при помощи электропилы.

Купив пару банок пива и чипсы, она снова направилась домой, потому что больше ей идти было некуда. Со старой компанией интеллектуалов несколько месяцев назад пришлось порвать: эти кретины ничего из себя не представляли, хотя вели себя так, будто сошли с Олимпа и теперь стоят на пьедестале, а все должны им поклоняться. Пришлось высказать этим кретинам всё, что она о них думала...

Когда она вошла в квартиру и закрыла за собой дверь, свет в коридоре вдруг погас и кто-то резко зажал ей рот рукой, при этом другой конечностью крепко прижав к себе. Она слышала тяжёлое шумное дыхание, упирающееся ей в затылок, а кто-то, стоящий рядом с ними, хрипло произнёс:

- Не двигайся, если не хочешь дополнительных проблем. Кивни, если не хочешь. И тогда мы, возможно, сумеем о чём-то договориться.

Грабители, что ли?

- Я киваю, киваю! - прошипела она сквозь пальцы незнакомца. - Я же головой не могу двигать, вы мне все мышцы заблокировали.

Хмыкнув, незнакомец расслабил хватку, но не полностью. Затем уточнил:

- Вы - Раставия Бралкинс?

- Да.

- Это не настоящее ваше имя.

Она похолодела. Откуда они знают?! Здесь, в Гренландии, никто не знал о её прошлом!

- На самом деле вас зовут Гуталина Портупейкина, - продолжал мужчина. - Вы родились в Новопотребительске, остров Худобедно Российской Федерации, в 1983-ем году. Когда вам было девятнадцать, ваша мать убила вашего отца, Нагана Портупейкина. Не закончив обучения, вы эмигрировали в Гренландию и...

- Я и так прекрасно всё это знаю, - злобно прошипела Гуталина. - Нет никакой нужды рассказывать мне самой про меня же. Лучше расскажите мне про себя.

- Дайте слово, что не будете кричать и звать полицию, и тогда мы включим свет и попытаемся поговорить без применения силы.

- Даю слово.

- Включи свет! - приказал незнакомец напарнику.

- Да будет свет! - фыркнула Гуталина.

И стал свет. Тот, кто стоял возле выключателя, оказался наголо бритым худощавым мужчиной с пышными усами, одетый в рясу шафранового цвета, из-под которой торчали запылённые кроссовки. В руке он держал ноутбук.

Какие-то монахи? Господи, а им-то что от неё нужно?!

Руки, обездвиживающие её, медленно разжались. Гуталина осторожно обернулась: за ней стоял ещё один бритый мужчина в рясе, но постарше первого и более мрачного вида, чем он. В правой руке он уже сжимал лазерный бластер, причём сжимал вполне уверенно, так что пытаться убежать, пожалуй, не стоило.

Монахи - и с оружием?

- Что вам от меня нужно? - поинтересовалась она осторожно. - Кто вы такие?

- Меня зовут Расым Коной, - представился мрачный монах с бластером. - Нам нужно, чтобы ты для нас кое-что нашла.

Фрагменты мозаики завертелись перед Гуталиной словно калейдоскоп, постепенно складываясь в целостную картину.

- Ба! - воскликнула она радостно. - Так вы же Везувий и Дубила! Я про вас в папином дневнике читала!

Усатый монах тут же оскалился и закрытил головой из стороны в сторону, словно позируя. Казалось, он был очень рад, что его узнали, однако этого нельзя было сказать об его друге. Гневно стиснув зубы, Расым Коной, он же "Везувий", отвесил Дубиле подзатыльник и обратился к девушке:

- Какой ещё дневник? Мы не знали ни о каком дневнике.

- Правильно! - оживилась та. - Откуда бы вы про него узнали? Я нашла его в папиных вещах, он начал его вести после развода с мамой. И там про вас было много, на последних страницах. Как раз в эти дни мама его и убила...

- И что он там про нас понаписал? - мрачно осведомился Везувий, а Дубила радостно тянул навстречу девушке свою голову, сам при этом оставаясь на месте, словно длинношеий гусь.

- Знаете, - восхищённо продолжала Гуталина, - вы с тех пор были для меня вроде сказочных персонажей! Как Железный Дровосек и Страшила! Я и подумать не могла, что мы можем встретиться на самом деле! Боже, Дубила, это и в самом деле ты?

Монах радостно закивал. Везувий снова врезал ему по затылку и выжидающе посмотрел на Гуталину.

- Ну, он там писал, что вы наняли его найти Смысл Жизни. Боже, это как в сказке прямо! Найти метафору - это ж офигеть можно! А Изумрудный Город - вы не хотите, чтобы я его вам нашла?

- Не смешно, - ответил Везувий. - Значит, ситуация такая: поскольку ты его дочь, ты и должна закончить начатое. В конце концов, ты свалила с Худобедно с нашими деньгами, вернее, с нашими алмазами.

Дубила вдруг начал нагибаться, делая вид, что развязывает кроссовки, а когда он распрямлялся, то лыбился и показывал в сторону комнаты. Как поняла Гуталина, этой пантомимой монах предлагал всем разуться и пройти в квартиру для более мирной беседы.

Везувий кивнул и ткнул девушке в плечо своим бластером:

- Давай, двигайся.

Они разулись и перебазировались в зал. Везувий Гуталине категорически не нравился, она терпеть не могла мужчин такого типа. Злобные, завистливые, мстительные... Она встретилась взглядом с Дубилой и тот снова радостно оскалился, после чего виновато развёл руками, как бы извиняясь за грубого Везувия. Похоже, он по-прежнему соблюдал обет молчания. К нему девушка сразу прониклась симпатией. Сбрить бы ему усы, а то вид у него из-за них немного глуповатый...

- Сразу перейдём к делу, - скомандовал Везувий. - Мне уже совершенно по хую, прав я или нет, равно как по хую, морально я поступаю или аморально, так что если ты откажешься делать то, что я скажу, я пришью Дубилу. Тихо, всем молчать и не двигаться! - он повёл бластером. - Да, я знаю, что я поступаю плохо, но я хочу, чтобы мой гуру наконец-то был счастлив. Он слишком долго искал это, но так и не нашёл, и вот уже стоит на пороге смерти, а Смысла Жизни у него как не было, так и нет. Я хочу, чтобы ты его нашла и доставила мне. Всё. Если есть вопросы, можешь задавать.

Наступила тишина. Гуталина, вначале собиравшаяся послать Везувия подальше, теперь не знала, что и делать, и чувствовала себя очень растерянной. Любые другие запугивания в её адрес не сработали бы, но Везувий быстро увидел её симпатию к Дубиле и надавил именно на эту точку. По лицу его было видно, что он действительно готов на всё. Дубила стоял весь бледный и смотрел на девушку с мольбой во взгляде.

- ПОЧЕМУ ТЫ МОЛЧИШЬ?! - заорал вдруг Везувий, гневно тыча бластером чуть ли не в лицо девушке. - ПОЧЕМУ ВЫ ВСЕ МОЛЧИТЕ?! Мой гуру даже не хочет со мной разговаривать, а этот придурок, которого я всю жизнь вынужден таскать за собой, принял обет молчания, идиот! Боже мой, как же я от всего этого устал!

- Ты думаешь, твой гуру тебя простит, если ты принесёшь ему метафору? - усмехнулась Гуталина, вновь обретая дар речи. Не стоило Везувию так сильно раскрываться перед ней, обнажая свои духовные раны и психологические язвы. Теперь он был ей совершенно не страшен, однако ни в коем случае нельзя было допустить смерти Дубилы.

- ЭТО НЕ МЕТАФОРА!!! - закричал Везувий. - Ты просто ничего не знаешь! И когда мы нанимали твоего отца, мы тоже ничего не знали толком! Мы неправильно перевели манускрипт! Твой отец ничего бы не нашёл, потому что тот Конец Света, о котором говорилось в манускрипте, это не тот Конец Света, который находится на месте Антарктиды! Это вообще нельзя было переводить как "Конец Света"! Дубила, покажи ей!

Бледный Дубила присел на корточки и распахнул ноутбук. У Гуталины было такое ощущение, что весь мир переворачивается с ног на голову, или же, наоборот, наконец-то встаёт на ноги после многих веков стояния на голове. Пальцы Дубилы запрыгали по клавиатуре, словно лягушки по кочкам; лазеры начали быстро вычерчивать над ноутбуком трёхмерную изометрическую решётку. Везувий смотрел на неё, как завороженный.

Воспользовавшись моментом, девушка ударила монаха по руке, выбив из неё бластер. Это оказалось очень лёгким делом: Гуталина пребывала в хорошей физической форме, чего нельзя было сказать о Везувии.

Теперь, когда они поменялись ролями, и оружие находилось в руке у девушки, грозный монах наконец-то стал тем, кем и был: уставшим от жизни сварливым мужчиной предпенсионного возраста, который совершенно запутался в своих поступках и мотивациях. Испуганным он, впрочем, не выглядел.

- Ну и что дальше-то? - спросил он. - Если хочешь, можешь меня пристрелить: в любом случае для меня уже всё кончено. Да и для Дубилы тоже: ему без меня не выжить, он в последнее время как малый ребёнок, только жрёт да срёт. Так что будь хорошей девочкой, пристрели и его.

- Убирайся вон, - после недолгих раздумий приказала Гуталина. - Возвращайся к своему гуру и скажи ему, что никакого Смысла Жизни ты не нашёл.

- Открывай шлюз, Дубила! - глаза Везувия хитро блеснули. - Я пойду в лабиринт сам!

Дубила сделал испуганные глаза и замотал головой. Не взирая на разные полярности, он и Везувий были половинками одного и того же магнита, и как истинные садист и мазохист не могли так просто расстаться друг с другом.

- Ты думаешь найти Смысл Жизни в интернете? - удивилась Гуталина. - Вот где его точно нет, так это там. Там только тонны мусора и всё. Не будешь же ты перерывать всё эту кучу дерьма только для того, чтобы отыскать там какой-нибудь жалкий алмаз, которых у вас и так выше крыши?

Но Везувий уже загорелся и остановить его было невозможно.

- Ты ни хрена ни о чём не знаешь, - пробормотал он. - Странно, и почему я раньше не додумался сделать это сам? Это же глупость: считать, что только ты можешь это сделать. Кто ты такая? Да никто. Я просто думал, что раз мой гуру выбрал твоего отца, то и ты... Но это же бред! Дубила, открывай шлюз, я кому сказал!

Гуталина заинтересованно подошла к монаху с ноутбуком. В пространстве наконец распахнулся голографический интернет-шлюз, висящий в метре над полом, и Дубила при помощи клавиатуры начал осторожно опускать его вниз, чтобы Везувию было удобнее войти.

Наконец шлюз завис почти над самым ковром. Дубила принялся манипулировать его размерами, медленно увеличивая радиус. Везувий стоял рядом, возбуждённо дрожа.

- Верни мне бластер, на всякий случай, - попросил он девушку.

Та без вопросов вернула монаху оружие. Наверняка, там, куда он собирался идти, его поджидали разные опасности.

- На одном домене есть один заброшенный сервер, - сообщил ей Везувий. - И там есть скрытая дверь, через которую можно пройти ЗА интернет. Понимаешь? Там лабиринт. В его конце - Смысл Жизни. Всё очень просто на самом деле.

О заброшенных доменах Гуталина слышала много зловещих историй, равно как и о необновляемых сайтах, на которых со временем самозарождались всякие вирусы и скрипты, но тем не менее верила далеко не во все. Мифологическая сторона современных технологий её, безусловно, интересовала, как и любого творческого человека, но принимать каждый миф за реальность было для неё чем-то из области психиатрии, хотя в смертоносности некоторых подобных вирусов сомневаться не приходилось. Дверь, через которую можно пройти за интернет? Подобную историю девушка ещё ни разу не слышала.

- Ну ладно, я пошёл! - сдавленным голосом продолжил Везувий. - Если честно, я немного боюсь. Дубила, держи канал открытым. Через сколько вернусь - не знаю. Пожелайте мне удачи, что ли.

- Желаю удачи, - серьёзно, без издёвки сказала Гуталина.

Везувий хотел что-то сказать в ответ, но вместо этого лишь несколько раз дёрнул губами, после чего приподнял край рясы и осторожно сунул левую ногу в шлюз, словно начинающий морж перед шагом в прорубь.

- Прощай, Дубила! - сказал он, балансируя на одной ноге подобно цапле. - Это я на тот случай, если мы вдруг больше не увидимся. И прости меня за всё, если сможешь. И если я не вернусь - скажи гуру, что я его люблю. Всё, пока! До встречи! - и Везувий скрылся в интернете.

Был момент, когда Гуталина хотела пойти за ним, но форс-мажорные обстоятельства сделали это невозможным. Дубила неожиданно оборвал коннект, свернув шлюз до нулевой величины, после чего принялся колотить ноутбуком по полу, при этом яростно клекоча, словно горный орёл. Гуталина стояла, открыв рот, напуганная осознанием факта, что монах, оказывается, не просто принял обет молчания, а отрезал себе язык, чтобы совсем уж обезопаситься от вывода словесных отходов из организма. К тому же он, как теперь выяснилось, очень долго не позволял своим чувствам проявляться, и особенно это касалось его отношением к Везувию, и вот впервые за много лет гнев Дубилы, годами искусственно сдерживаемый, наконец-то нашёл отверстие для выхода, ворвавшись в мирную жизнь подобно горному селю в маленькое село.

Такая реакция, похоже, напугала и его самого, потому что вскоре, отбросив искалеченный ноутбук, Дубила уселся на задницу и горько зарыдал, будто малое дитя.

- Он... он больше не сможет вернуться, да? - прошептала поражённая Гуталина.

Рыдания Дубилы подтвердили её предположения...

Теперь они жили вдвоём, намертво склеенные судьбами. Дубила, считая, что больше не достоин монашеского сана, сбрил усы и снял свою рясу. В вытертых джинсах и чёрной футболке, со стороны он теперь напоминал не то наркомана, не то философа. Целыми днями бывший монах сидел, забившись в угол комнаты, лишь изредка принимая от девушки пищу и напитки, а ночью же, наоборот, становился гиперактивным и яростно вонзался в тело Гуталины, легко проводя её по мультиоргастическим волнам, после чего сворачивался калачиком, и она обнимала его сзади, и Дубила плакал, а потом они засыпали, а когда просыпались, Дубила снова садился в угол комнаты и сидел там, нахохленный словно проклятый Богом демон с оторванными крыльями, не вступая с девушкой ни в какие диалоги...

Спустя несколько дней, когда Гуталина вернулась домой с работы (оформляла на заказ витрины), выяснилось, что Дубила покинул её квартиру, не оставив даже никакой записки, и больше она его уже никогда не видела.

Едва Гуттенморгов разлепил глаза после ночного сна (впрочем, весьма сомнительно, что он сейчас различал сон и явь), как увидел стоявшего посреди палаты бритого мужчину в больничной пижаме, который удивлённо оглядывался по сторонам.

- Где я? - воскликнул он. - Это что, какая-то больница? Не может быть! Где Дубила? Где интернет? Где Смысл Жизни? Я ничего не понимаю! Где я?! Почему на мне эта одежда?! Почему я босиком?! Неужели мы снова ошиблись?!

В этот момент он наконец заметил истощённого Гуттенморгова с пирамидой на животе, взгляд которого, направленный на возмутителя спокойствия, был настолько жуток, что от него без всяких переносных смыслов застывала в жилах кровь, а кожа покрывалась мурашками. Это был взгляд не человека, а скорее античеловека, исполненный абсолютной ненависти ко всему живому, и мужчина в больничной одежде в ужасе попятился.

Захрипев, Гуттенморгов повалился с кровати на пол и, еле двигая атрофированными конечностями, пополз к Везувию точно змея или оживший мертвец, только что вылезший из могилы. Монах дико завопил и запрыгнул на подоконник, а Гуттенморгов принялся ползать возле него и угрожающе клацать челюстями.