Аксёнов уволился с работы совершенно неожиданно не только для самого себя, но и для своих сослуживцев, которые привыкли видеть в нём олицетворение образцового учителя, благотворно влияющего своей уравновешенностью как на весь рабочий коллектив, так и на учеников школы, и никогда не выделяющегося из общей массы каким-либо экстравагантным поступком, заставляющим взирать на него с удивлением, граничащим с недоумением. Он преподавал русский язык, когда вдруг вышел приказ о том, что никаких правил орфографии больше не существует и теперь каждый волен писать так, как он может. Кто хотел стать писателем – мог ходить на специальные курсы, но обычным, средним, нормальным людям, привыкшим общаться посредством устной, а не письменной речи, такое нововведение было только на руку, ведь теперь их должны были обучать только алфавиту и начальным навыкам грамматики, не требуя твёрдого знания каких-то правил. Да и сколько раз Аксёнову приходилось выслушивать жалобы от родителей, чьи дети были двоечниками по русскому – мол, они же не виноваты, что неграмотны! Мол, их призвание – быть водителем, программистом, голомоделью, а для этого им вовсе не обязательно грамотно писать, достаточно всего лишь грамотно говорить, а говорят все и так вполне грамотно, не взирая на то, что слово "корова" пишут через "А". Аксёнова всё это настолько взбесило, что он послал всех подальше и положил на стол директора школы заявление об увольнении. В те минуты, когда он находился в состоянии аффекта, ему и в голову не приходило подумать о последствиях, однако, когда он брёл домой, понурив голову, именно эти тягостные мысли и заполняли его мозг, не давая задуматься о чём-либо ещё. Проклятье, а как же теперь жить-то? Танька не работает, он сам теперь тоже... Всё же четыре человека у них в семье: он сам, его мать, Танька, да плюс трёхмесячная Анжелочка. Как я мог так сорваться?! Всё равно ведь русский язык до конца не упраздняли, мог бы и не выпендриваться и остаться... Надо же, гордый какой нашёлся. А кто теперь семью кормить будет? Мать? У нас и так почти всё держится на ней. Вот чёрт... представляю, сколько криков будет! Кретин, дурак, истерик! Как я скажу об этом Таньке? Идиотизм. Идиотизм!
А как был поражён директор, когда на его стол легло заявление Аксёнова! Его черепашья голова обескуражено заморгала подслеповатыми глазами, нижняя челюсть откинулась вниз словно ковш экскаватора. Как же так, ведь один из лучших учителей школы... Глядя на директора сверху вниз, Аксёнов вдруг ощутил некоторого рода абсурдность происходящего и еле заметно усмехнулся. Всё поменялось местами, думал он, всё поменялось местами. Правил орфографии больше не существует, директором школы работает "обращённая" средиземноморская черепаха, вытащенная из панциря и всунутая в серый двубортный костюм... Фантасмагория, блин...
– Но почему ты хочешь уволиться? – поинтересовался директор удивлённо.
– Да потому что это идиотизм какой-то! – не выдержал Аксёнов. – Как так: больше не существует правил орфографии?! Что это за законы такие?! Вы ещё и таблицу умножения упраздните!
– Подождите, Вадим Дмитриевич! – черепаха сняла очки и принялась протирать их галстуком. – Не я же придумал этот закон. Мне он и самому кажется странным, но это же ЗАКОН, а значит, надо следовать его Букве. Не мы его придумали, и не нам с ним не соглашаться. Если закон введён – его нужно соблюдать.
– Да как же так?! – закричал тогда Вадим. Подобная тупость его просто убивала. – А если придёт приказ, чтобы... чтобы... чтобы, допустим, перед началом работы все учителя должны... должны, допустим... блин, ну я не знаю!!!
Директор смотрел на него с сочувствием. Казалось, он искренне не понимает, как можно сопротивляться законам, который вводит сам Царь. В его голове никогда не возникало и мысли о каком-либо неповиновении. Аксёнов же давно подозревал, что у царя и его юристов в голове имеются серьёзные неполадки, но чтобы НАСТОЛЬКО серьёзные, он даже и не ожидал. Вероятно, Дмитрий Второй был не очень грамотным и ему очень часто на это указывали, из-за чего он и вынужден был издать в конце концов этот дурацкий новый закон. Жаль, что тем террористам так и не удалось подстрелить его во время пикника...
В итоге директор всё же подписал заявление, и – как показалось Аксёнову – сделал он это с чувством огромного облегчения. Бунтари в его коллективе были нежелательны.
– Да как ты мне надоела!!! – в сердцах закричала Таня, тряся перед лицом ребёнка сжатыми, побелевшими от напряжения кулаками. На её глаза опять навернулись слёзы – да сколько же можно это терпеть? Ведь это же ужас какой-то! Ну почему она постоянно орёт?
Обозрев истерично вибрирующую мать изучающим взглядом лауреата нобелевской премии по физике, Анжела после трёхсекундного замешательства снова начала вопить. Маленькое личико сморщилось от натуги.
– Заткнись, заткнись, ЗАТКНИСЬ!!!
Но ребёнок не умолкал. Казалось, он готов орать бесконечно, или по меньшей мере до тех пор, пока не кончится заряд батареи. Таня снова хотела заорать на дочь, но тут её взгляд коснулся иконы Богоматери на стене, и она сгребла дочку в охапку и начала нервно баюкать, прекрасно понимая, что девочка не виновата в том, что постоянно орёт. В конце концов, она всего лишь маленький ребёнок. Дети – они все такие. И я тоже была такой... Я не должна так срываться, так нервничать...
Они не хотели ребёнка. По крайней мере, не хотели СЕЙЧАС. Но так получилось, что Таня забеременела, а оба супруга были категорически против абортов и не могли позволить себе убить неспособное защититься существо, зародившееся благодаря их же стараниям. Однако в такие моменты, когда дочка мочилась куда попало и орала, Таня думала, что для всех было бы лучше, если бы она сделала аборт. После рождения Анжелы девушка начала часто ссориться с мужем (любимым мужем), и это их обоих очень сильно расстраивало, потому что любовь их друг к другу была глубокой, но даже наличие этих высоких чувств не удерживало супругов от возникающих на пустом месте конфликтов, тем более что всему этому аккомпанировало и ежедневное ворчание матери Вадима. Иногда Таня всерьёз задумывалась: а не отдать ли Анжелку в детдом? Ведь столько проблем из-за неё... Не спишь теперь ночами, днём тоже поспать не удаётся, всё время она кричит, кричит, нет, орёт, орёт, орёт. Вадим приходит с работы уставший, ему отдохнуть надо после всего этого зверинца, а какой тут отдых, на фиг? Ну, какой тут, скажите, отдых?! Да и она сама учится на заочном, а теперь того и гляди – отчислят...
– Ну успокойся, успокойся, пожалуйста! – зашептала Таня, левой рукой распахивая халат. Ребёнок с превеликим азартом тут же вцепился губами в сосок и радостно зачмокал, хоть на какое-то время став спокойным. Осторожно, стараясь не отрывать малышку от её занятия, Таня присела на край дивана. Её взгляд коснулся настенных часов. Было два часа дня. Ещё три часа – и с работы вернётся Вадим.
Марина Владимировна, кряхтя под тяжестью сумок с синте-овощами, поднималась на второй этаж. Она возвращалась домой, а дом её находился в той же квартире, где проживали и супруги Аксёновы. Собственно, она и сама являлась Аксёновой, поскольку именно её матка произвела на свет мальчика, зарегистрированного в анналах истории как Вадим Дмитриевич Аксёнов и который сейчас так же двигался домой, мрачный как туча, но гордый как джигит. Но Марина Владимировна об этом не ведала, и продолжала взбираться по ступеням, словно альпинист на Эверест. Дышала она тяжело и неровно, мысли же её так же были тяжелы и неровны. У всех дети нормальные, думала она, а у меня сын – учитель! Позор, какой позор! Дома жена, ребёнок, а он копейки какие-то приносит. Нет чтоб устроиться в какой-нибудь кооператив или хотя бы на базаре торговать – нет, он учитель! Вот то ли дело мой покойный Митя, папа Вадика. Работал бухгалтером, денег дома было выше крыши, конечно, мы в них не купались, но по крайней мере на орбиту раз в год летали без проблем, а тут даже за город больше выехать не удаётся. Живут в общем-то на одну мою пенсию – думают, что мать каменная, всё выдержит. А я вот возьму – и тоже умру, что они тогда делать будут? И пойдёт Вадик на железную дорогу грузчиком, потому что тогда он поймёт, что деньги ЗАРАБАТЫВАТЬ НАДО, а не мозги детишкам забивать. Вот. Ещё ребёнка себе завели, хотя даже на самих себя денег нет. Я раньше двоих тянула, теперь троих тяни.
Добравшись наконец до двери, Марина Владимировна тяжело вздохнула, прижала к декодеру палец и дверь уехала вбок. Как можно громче кряхтя и охая, женщина протиснулась в коридор. Фу, хоть бы квартиру проветрила, воздух спёртый, ребёнку дышать нечем. Не разуваясь, она принялась быстро ходить по всем комнатам и шире открывать форточки, находящуюся в спальне жену Вадика окинув презрительным взглядом. Она не любила эту девушку, такую же никчёмную и глупую, как и её сын. Ничего в жизни не понимает. Нет чтоб работать, как все нормальные люди, а она тут лодырничает, корова. И ещё умничает. Ребёнка вот родила – наверное, специально, чтобы ещё крепче моего сына к себе приковать. Он у меня глупенький, а она его захомутала. Просто ей жилплощадь нужна была, она же приезжая. А у меня Митя всю жизнь работал, на квартиру эту зарабатывал, а я теперь – корми вас всех...
Минут через десять уставшая женщина прилегла отдохнуть на диван, предварительно включив головизор. Лениво переключая каналы, она искоса следила за тенью Тани, скользящей то в ванную, то из ванной – очевидно, детёныш снова обмарался. Неужели они не видят, что не смогут воспитать ребёнка? Неужели непонятно, что им лучше кому-нибудь его отдать, хотя бы в детдом или в интернат, потому что из-за одного этого существа теперь вынуждены страдать целых трое, нет, четверо, потому что и оно само тоже страдает в нашем окружении.
Надо будет им как-нибудь об этом намекнуть...
Остановив свой взгляд на проекции изображения над голопанелью, Марина Владимировна с удовольствием отдалась видеоклипу популярного певца Миши. Покрытый струпьями и язвами, тот с надрывом повествовал о несчастной любви, постигшей его в результате импотенции. Женщина с наслаждением внимала словам певца, ясно и чётко понимая, что он абсолютно прав: никакая нормальная женщина не полюбит урода-импотента. И от этих мыслей у неё сразу становилось легче на душе. Ей была чрезвычайно приятна новая эстрадная мода на различные уродства, физические недостатки и имитации кожных болезней и ей так же было очень приятно, что люди, разрабатывающие имидж для эстрадных исполнителей, начали наконец относиться к потребителям культуры с должным уважением. Когда все певцы были как на подбор красивы и стройны, их поклонники чувствовали себя ущербными и у них на этой почве развивались разные комплексы, ведь наблюдая по голо или в реале красивого стройного певца или певицу, они ощущали собственную ущербность и неполноценность ещё сильнее чем обычно, из-за чего, бывало, некоторые особо чувствительные индивидуумы совершали нападения на звёзд эстрады или даже становились серийными убийцами. Но теперь, когда на эстраде в основном выступали талантливые уроды, средний потребитель мог чувствовать себя спокойно и даже прогрессировать в плане избавления от различных маний и фобий. Это была своего рода психотерапия для тех людей, чья внешность и психологическая сущность заставляли желать лучшего в связи с самыми разными причинами. Например, та же Марина Владимировна в свои сорок два года имела довольно бесформенную фигуру, отягощённую многочисленными жировыми складками, доставляющими ей столько психологических проблем ещё каких-то пару лет назад, однако глядя на корчащегося в имитации агонии Мишу и других эстрадных звёзд, она сразу как бы возвышалась над ними, понимая, что её физическая ущербность куда менее страшна, чем их. Сын её, Вадик, тоже был очень упитан, но в отличие от матери никогда не обращал внимания на чрезмерную массу своего тела, относясь к этому спокойно; хотя могло быть, конечно, и так, что о своих переживаниях он просто никому не говорил, как и сама Марина Владимировна. Эх, зря он не смотрит голо... Там столько интересного можно увидеть...
В это время послышалось шипение заезжающей в стену двери – по каким-то причинам Вадик пришёл домой раньше.
Притворяясь всецело доброй и позитивной, словно наевшийся сметаны кот, Марина Владимировна плавно скользила по направлению к своей невестке, вынашивая в своей черепной коробке воистину дьявольские планы. Женщина отнюдь не была злой, но поскольку от жизни она получала крайне мало настоящего удовлетворения, то стремилась излить свои негативные эмоции на окружающий её мир, а если ей вдруг не удавалось испоганить кому-нибудь настроение своей каверзной выходкой, она обычно чувствовала себя очень неловко, и в эти редкие моменты видела настоящую себя: никому не нужную, глупую и завистливую стерву. Но подобные переживания посещали её нечасто.
Анжела спала; уставшая Таня сидела рядышком, положив подбородок на изголовье детской кроватки. Под её глазами расходились чёрные круги. Целых две недели дочка сильно болела и приходилось постоянно возиться с разными лекарствами и врачами – словом, вымоталась девушка за эти дни порядочно. Вадим же снова вернулся на работу, но теперь в качестве преподавателя по литературе. Из-за многочисленных наездов жены и матери он вынужден был пойти против своих принципов и униженно попросить директора снова принять его в свой дружный коллектив.
Пройдя в комнату, Марина Владимировна принялась стирать ладонью пыль с тумбочки, одновременно с этим тихо разговаривая как бы сама с собой.
– Вот живём мы вместе уже давно, полтора года. Все друг другу родные... Конечно, бывают между нами и разногласия, что скрывать... У кого ж их не бывает-то? Заснула, я смотрю, Анжелочка? Заснула, маленькая... Устаёшь ты с ней, Танечка, да и мы все устаём тоже... Особенно Вадик. Да и мне, что скрывать, тяжело.
– К чему вы это? – настороженно уточнила Таня.
– Почему ты во всём видишь какой-то намёк? – тут же взвилась женщина. – Я что, не могу зайти к тебе в комнату? На свою внучку посмотреть?
– Всё равно у меня такое впечатление, что вы что-то другое сказать хотите, – Таня выглядела немного смущённой. Она вообще говорила мало, а если и говорила, то с неприкрытой враждебностью в голосе по отношению к своей свекрови – или это Марине Владимировне только казалось? Но на этот раз женщина решила не скрывать своих тайных мыслей от Тани и приоткрыла ей двойное дно своей сущности без особого опасения, тем более что та и без этого чувствовала, что на неё расставляют какую-то ловушку.
– Танечка, доченька, вы не думали о том, что... может, лучше Анжелочку кому-нибудь отдать? Она ведь и вам покоя не даёт, и мне... И вам покоя не даёт, и мне, – повторила она для убедительности ещё раз.
– Отдать? – на лице девушки отразилась растерянность. – Кому отдать?
Видя, что сопротивление она оказывает не такое уж и сильное, Марина Владимировна осторожно присела на диван рядом с раскрытым учебным пособием по органической химии – между всеми делами Таня готовилась к зачёту. Женщине было немного жаль её, хотя особой любви она к ней и не питала. За что её любить-то? Но Марина Владимировна прекрасно понимала то тяжёлое положение, в которое поставила себя эта молодая хрупкая девица с плоской грудью и немного потерянным лицом: во-первых, она и сама когда-то нянчила маленького Вадика, и во-вторых, думала она, если уж даже Я так сильно напрягаюсь от всех этих воплей, каково же ей, бедняжке... Марина Владимировна действовала как бы на двух уровнях: она и хотела сделать по-своему, и искренне желала помочь. Поэтому она вновь разверзла уста и елейным голоском заворковала:
– В детдом, конечно, отдавать Анжелочку не нужно. Это не гуманно. Я правильно употребила слово? – уточнила она с ехидцей, поскольку очень часто бывало, что сын и его супруга поправляли её за ошибки в речи. – В интернат тоже не пойдёт... Но ведь есть добрые люди, бездетные, у которых не хватает денег на клонирование. Как раз вчера мне одна соседка, баба Вера, сказала, что у неё есть знакомая женщина, и они с мужем не могут иметь детей и в силу этих причин хотели бы купить ребёнка. Если вы хотите, я у неё уточню...
– Я не собираюсь никому продавать Анжелку! – озлобленно выкрикнула Таня, закрывая кроватку с дочкой словно утка, защищающая свой выводок от грозного коршуна. – Вам понятно?
– Понятно, понятно, – забормотала Марина Владимировна, отступая назад. Хоть она и не выиграла, но она и не проиграла: зерно было посеяно. Оставалось лишь ждать, когда оно даст нужные всходы.
Ночью, когда они с мужем почти готовы были заснуть, Таня неожиданно нарушила тишину, вследствие чего Вадиму пришлось волей-неволей спуститься с лестницы, ведущей в царство сна, и внимать словам супруги, которая говорила:
– Вадик, знаешь... Твоя мама сегодня заходила... Я... Она говорит... – девушка вдруг всхлипнула. – Говорит, что Анжелку нам лучше кому-нибудь отдать... Вадик, Вадик, а может, и правда это будет для всех лучше? – она разрыдалась, уткнувшись в его плечо. – У неё... Мы... Я не готова пока быть матерью, у меня учёба, мне в кино хочется ходить, а я вынуждена дома сидеть всё время, как дура! Почему я должна всю свою молодость проводить дома? Это несправедливо! Я хотела родить лет в двадцать пять, а не в двадцать! Я ещё молодая, я развлекаться хочу!
Продолжая вполуха выслушивать исповедь своей супруги, Вадим начал нежно и успокаивающе поглаживать её по голове. В принципе, она не сообщала ему почти ничего нового, на все эти темы они говорили и раньше, но сейчас интимность её откровений приобрела чуть большую глубину, нежели обычно, а само словоизлияние больше напоминало своего рода ментальный энурез, чем обычный монолог. Таня всё говорила и говорила, говорила и говорила, и Вадиму уже начинало казаться, что она никогда не остановится, что так будет продолжаться всегда, всю ВЕЧНОСТЬ, что это не Земля, а чистилище или даже ад, в котором он вынужден бесконечно выслушивать родственную себе душу в качестве назидания или же наказания. Он прекрасно понимал её и всецело был с нею согласен. Да, я тоже люблю Анжелку. Да, я тоже очень сильно от неё устаю. Да, наверное, моя мама права и её действительно было бы лучше отдать... Но не будем ли мы потом об этом жалеть? Конечно, будем, ещё как будем. Поэтому я не думаю, что это разумное решение. Хотя если ты предоставишь мне убедительные доказательства своей теории, то, возможно, я дам положительный ответ на твой запрос, потому что Анже...
В этот момент дочка заворочалась в кровати и тихонько захныкала. Сначала – тихонько, потом – погромче. Все доводы в её пользу из головы Аксёнова тут же испарились. Но прямо он об этом говорить не рискнул, так как где-то в глубине его души зрел конфликт, который неминуемо вырвался бы наружу, если бы он предал свою дочь и отдал её в чужие руки. Хотя сейчас в этом не видят ничего страшного... Существует множество интернатов... И если на то пошло, детей там воспитывают очень даже хорошо... И заботятся о них несравнимо лучше, чем... Господи, ну чего ж ты так кричишь?
Заматерившись, Таня выскользнула из-под одеяла.
В конце концов Аксёновы всё же сдались. Таня уже вся извелась от бесконечного плача Анжелы, и её ссоры с мужем происходили почти каждый день: то и дело она упрекала его в том, что:
1) Он-то всё время на работе, а она вынуждена денно и нощно сидеть с этим бесконечно орущим миниатюрным созданием, и таким образом ты, любимый, хоть какое-то время от всего отдыхаешь, а я же чуть ли уже не полгода отдыха не знаю;
2) Все мужики – гады. Сделал своё дело – и отвалил, а я тут должна страдать из-за этого. Мог бы настоять на аборте, если уж так дело встало. Да лучше бы я аборт сделала, чем эти вопли постоянно слушать!
3) Я молодая, я отдыхать, веселиться хочу, а вместо этого дома гнию, скоро лето, а я даже на пляж наверняка не выберусь из-за этой...
4) и т.д., и т.п.
И вот в один прекрасный день супруги направили свои стопы к дивану, на котором возлежала, вперив взгляд в проекцию над головизором, Марина Владимировна собственной персоной. Её крупное тело – при том условии, если бы вы лишили его одежды – реминисцентно взывало к картинам мастеров живописи той далёкой эпохи, когда почему-то было принято изображать на полотнах исключительно крупногабаритных женщин, что с точки зрения классического психоанализа являлось по меньшей мере просто подозрительным. Увидев подошедших к ней Вадика и Таню, Марина Владимировна соизволила оторвать взгляд от голограмм и перевести его на тех, кто явно намерен был обратиться к ней с каким-то вопросом, жалобой или предложением. За всё то время, которое прошло с момента первого забрасывания удочки, она больше никак не намекала на то, что от Анжелы лучше бы избавиться, и вот наконец рыбка клюнула.
– Я вас слушаю, молодые люди! – сказала она несколько лукаво.
– Мама, мы хотим с тобой серьёзно поговорить, – выдавил Вадик.
– О! – Марина Владимировна причудливо изогнула брови и присела. – А ваша... А Анжелочка спит?
Как выяснилось, Анжелочка спала. Уснула наконец, малютка... Слава те, Господи, в которого Марина Владимировна не верила, и тем не менее ежедневно так или иначе произносила его имя всуе...
– Спит, – кивнул Вадик, а Таня молчала; она здорово похудела за эти месяцы + круги под глазами, да и сами глаза такие затравленные, красные, как у наркоманки. – Мама, ты как-то говорила Танюше, что у тебя есть какая-то...
– Не у неё! – зашипела девушка. – А у какой-то её знакомой!
– ...что у какой-то твоей знакомой есть какая-то бездетная пара...
– Бездетная пара? У моей знакомой? – Марина Владимировна сделала вид, что не понимает, о чём речь. – Ах, да! – она закивала и вся затряслась как желе. – Баба Вера, ты о бабе Вере!
– Мама, ты... ты не могла бы у неё уточнить... Хорошие те люди или плохие... Сколько им лет...
– Постойте! – Марина Владимировна нахмурилась. – Неужели вы... вы хотите отдать свою дочь посторонним людям?
– Мам, мы больше уже не можем!
Слово за слово, и вот Марина Владимировна уже ехала в лифте на двенадцатый этаж за уточнениями. Да, действительно, баба Вера говорила ей недели три назад про каких-то своих бездетных знакомых... Ох, хоть бы они до сих пор не обзавелись ребёнком! Сердце женщины пело, а душа трепетала – неужели наконец прекратятся эти крики, исчезнут пелёнки из ванной...
Она была счастлива как никогда.
Кратко: баба Вера – да, я уточню, но это не мои знакомые, это знакомые моей знакомой – звонок по видеофону, вопрос: Маня, помнишь, ты мне говорила, что кому-то из твоих знакомых ребёнок нужен? Помнишь? А он ещё им нужен? Ну ты позвони, узнай, у нас тут ребёнок лишний (смеётся). Четыре месяца... <...> Она мне перезвонит, и я всё вам скажу. Может, сегодня, может, завтра...
Спустя три дня в квартире Аксёновых запищал видеофон. Вадим был на работе, к экрану подошла Марина Владимировна, и, увидев на нём круглое лицо незнакомой ей женщины лет тридцати, сразу поняла, что это и есть та самая особа, которая бездетна (знакомые бабы Веры дали ей телефон Аксёновых...). И, осознав это, она проворковала:
– Здра-авствуйте!
– Здравствуйте, – ответила женщина. Глаза у неё были немного усталые, причёска – слегка неряшливой. – Я Тюрникова, я насчёт ребёнка.
– О, я так сразу и поняла! А я Марина Владимировна, мать Вадика.
– Десять тысяч вас устроит? – сразу в лоб спросила Тюрникова. – Больше мы дать не сможем, я сама уже три месяца безработная. Но я так давно мечтаю о ребёнке, – она едва ли не всплакнула. – Но я не могу, не могу родить – так сказали врачи!
– Это она? – замерла рядом с видеофоном Таня, на чьих руках покоилась дочка, которая сегодня как назло была спокойная и вела себя хорошо.
– А вот и Танечка!
– А ребёнка можно посмотреть?
Насупившаяся Таня нагнулась над экраном; изображение ребёнка по оптоволокну ушло к нужному абоненту. Оценивая малютку, Тюрникова сосредоточенно хмурилась.
– Сегодня сможете принести? – спросила наконец она.
Договорились они на пол-седьмого. Аксёновы обязаны были собственноручно принести своего ребёнка в квартиру Тюрниковых, где помимо хозяйки должны были присутствовать нотариус и врач, который взял бы у ребёнка анализы – вдруг он чем-нибудь болен...
До нужного дома супруги долетели на такси. Анжелка весь день была очень пассивной и почти всё время спала, а если и хныкала, то редко и тихо. И Вадим, и Таня выглядели весьма мрачно, но в то же время они испытывали огромное облегчение от того, что наконец-то будет устранён основной поставщик в их семью конфликтов и бессонницы. А где-то глубоко-глубоко в них сидело чувство вины – они намеренно загнали его в самую глушь, в болото, в топь, где оно и тонуло сейчас, захлёбываясь, но те, кто послал его на верную смерть, намеренно гасили в себе проявление всякой человечности. Они просто устали. Устали недосыпать, устали ругаться, устали тратить деньги на этот бесконечно орущий комок плоти. Нет, они не были злыми. Они были вполне приличными, добрыми, образованными людьми. Просто они устали.
Итак:
Валентина Тюрникова: 34 года, открывает дверь и приглашает Вас войти.
Аркадий Анатольевич: 42 года, представляется как врач, у него худое лицо и усталый, но честный взгляд. Пиджак, брюки и всё такое.
Нотариус – женщина лет пятидесяти, с ноутбуком на коленях.
Тюрникова: Боже, так это девочка?!
Вадим (недоумённо): Да, девочка...
Тюрникова (огорчённо): А мы мальчика хотели...
Таня: Так нам теперь назад её нести?!
Тюрникова: Но мы ведь мальчика хотели... Почему вы сразу не сказали мне, что у вас девочка?
Таня: А вы и не спрашивали! Вы сказали: вам нужен ребёнок. Ре-бёнок. Надо было уточнять.
Тюрникова (как загипнотизированная): А девочка нам не нужна... Я мальчика хотела...
Спустя несколько минут Аксёновы покинули квартиру, от хозяйки которой им уже ничего не было нужно. Таня радостно улыбалась, её глаза счастливо искрились.
– Знаешь, Вадя, это ЗНАК, это знак, да? Мы хотели избавиться от Анжелки, мы хотели её предать, вернее даже ПРОДАТЬ, и уже почти предали, почти продали, но Бог вернул её нам назад, а значит, она всегда теперь будет нашей! Не понимаю, как я могла хотеть избавиться от собственной дочери?!
– Всё равно от неё много лишних проблем, – пробормотал супруг. – Но, похоже..., – он не договорил и вдруг, улыбнувшись, неожиданно для нас чмокнул жену в щёку, а затем и в губы. Застывшая между ними дочка тихо спала...
Удивление Марины Владимировны было безмерным. Её карие глаза, обрамлённые неморгающими веками, немного испуганно уставились на сына и его жену, державшую на руках всё то же крикливое дитя. Впрочем, сейчас оно не воспроизводило никаких звуков, вплоть до самых незначительных, и лежало тихо, как медитирующий монах, что наводило на мысль о каком-то подвохе.
– Что случилось? – растерянно уточнила женщина. – Их дома не было, что ли?
– Им не нужна девочка! – сказал Вадим, протискиваясь в квартиру. – Блин, не могли сразу сказать...
Марина Владимировна всплеснула руками.
– Как "не нужна девочка"?
– Им мальчик был нужен, оказывается, – тихо пояснила Таня, стаскивая кроссовки при помощи своих же ног. – Спит, моя маленькая... Спит...
– И... И она теперь снова будет жить здесь? – пробормотала Марина Владимировна. Все её планы в одно мгновение рухнули, все её надежды одели белые одежды и легли в гроб в белых же тапочках. Это было как Апокалипсис, как инфаркт, как землетрясение...
– Да, она будет жить здесь! – злобно выкрикнула Таня, но муж её тут же забормотал: "тих-тих-тихо, маленькая моя, не кричи...", и она, воинственно зыркнув на свекровь, быстро удалилась в их комнату. Вадим виновато развёл руками (к матери он относился с почтением) и побежал за супругой. Он и сам был крайне раздосадован тем, что их акция провалилась, поскольку так же как и мать уже настроился на то, что они снова будут жить спокойной жизнью, а если и решатся завести ребёнка, то лет эдак через пять хотя бы. На настоящий момент он не чувствовал себя отцом, не готов был к отцовству. Да и Танька тоже...
– ЫыаааааААА! – подала голос Анжела.
И началось...
В этот момент в зале снова запищал видеофон. Марина Владимировна вышла на связь.
– Мы передумали! – тут же сообщила Тюрникова. – Девочку мы тоже готовы взять. Я проконсультировалась с мужем – он у меня сейчас в командировке, я с ним связалась... Они уже вернулись?
– Вернулись, вернулись...
– Мы могли бы и сами подъехать... Я понимаю, что... Мне и правда неудобно, но я... Мы сейчас подъедем, хорошо?
– Подождите-ка секунду... Танечка, Вадик, подойдите сюда, пожалуйста!
Хаотичные вырезки из реальности:
– Я не отдам её...
– Но...
– Вы же сами хотели...
– Я сказала ясно: мы её больше никому не отдадим!
– Танюша, они согласились...
– Они сами сюда приедут...
– Потом ты сама ведь будешь жалеть...
– Я жалею о том, что вообще родилась! И что замуж вышла!
– Танюша...
В конце концов они всё же её уломали, и вот спустя двадцать минут в дверь позвонили и в квартиру чинно вошли Валентина Тюрникова, Аркадий Анатольевич и Нотариус с ноутбуком. Таня ходила насупленная; будучи верующей (пускай и очень поверхностно), она никак не могла решить, чего же хочет от неё Господь: то ли чтобы она всё-таки отдала дочку в чужие руки, то ли чтобы оставила. Что же делать-то? Её словно подтачивал изнутри ужасный червь, заставляющий сомневаться в правильности любого из предложенных выборов, и из-за этого паразита, окопавшегося в её сознании, девушка чувствовала себя очень неуютно. Когда выяснилось, что Тюрниковым не нужна девочка, Таня очень обрадовалась, так как поняла, что таким образом Христос просто проверял её на Материнство, а когда она провалила задание, он сжалился над нею и вернул почти уже потерянного ребёнка назад в лоно семьи. А теперь Господь снова предлагал ей тест, новый тест, тест, тест, новый тест, новый тест, тест, тест, её губы были сосредоточенно поджаты, глаза беспокойно бегали по сторонам, а мысли, мысли... "Значит, – думала она, – Христос всё же хочет, чтобы мы отдали Анжелочку, значит, хочет, чтоб отдали. Иначе зачем он сделал так, что они нам перезвонили и сами приехали сюда? Наверное, таким образом он как бы стремится... Впрочем, пути Господни неисповедимы... Не мне решать, что он хочет, а чего не хочет. Если Божественный Промысел таков, что я должна отдать ребёнка в чужие руки – придётся отдать. В любом случае, она нам здорово мешает. Ни на пляж не сходишь, ни в кино, никуда. Сидишь дома как дура. Как дура, дома сидишь..."
В течение часа все документы по передаче прав на ребёнка были оформлены (Тюрникова переименовала Анжелу в Ольгу). Анализы, проведённые врачом, оказались хорошими – ребёнок был абсолютно здоров и снова вёл себя тихо и скромно. Вручив Аксёновым пухлый конверт с деньгами, новая мама Анжелы вместе со своими адъютантами удалилась, оставив наших героев наедине со своими мыслями... А, чуть не забыл: они ещё подписали документ, по которому им запрещалось навещать дочку, то есть они больше никогда не должны были её видеть, даже изредка навещать...
Спустя какое-то время, втайне от Вадика, Таня всё-таки решила посетить Тюрниковых. После продажи ребёнка её отношения с мужем и свекровью сильно разладились, и дело даже шло к разводу. Только теперь она поняла, что такое материнство и предательство собственной дочери, и понимание это сводило её с ума. Целыми днями она читала Библию и бормотала молитвы, чем здорово раздражала неверующую тёщу, которая, так же как и сама Таня, всё свободное время проводила дома. Вадик же вдруг запил, хотя раньше к чрезмерному употреблению алкоголя не был склонен, и приходил домой поздно и иногда даже с какими-то подозрительными личностями, шумно декларирующими сомнительные политические взгляды. И вот однажды, пока муж был на работе, девушка решила – несмотря ни на какие условия договора – навестить собственную дочь.
У неё была не очень хорошая память на дома и улицы, то есть ориентировалась на местности Таня обычно плохо, но всё складывалось так, будто сам Святой Дух вёл её за руку и вскоре она стояла перед нужной дверью и жала на звонок. Было три часа дня. Она прислонилась к двери ухом – плача Анжелки было не слышно. Наверное, спит... Таня ласково улыбнулась и нажала на кнопку звонка ещё раз.
Наконец послышался звук приближающихся шагов. Сейчас я снова её увижу, подумала Таня. Хоть она и считала себя предательницей, но всё же верила, что с новой мамой девочка более счастлива, нежели была с ними.
Дверь приоткрылась. Вид у Тюрниковой, выглядывающей сквозь эту приоткрытость, был куда менее респектабельный, чем во время их последней встречи. Волосы всклокоченные, под одним глазом синяк...
– Господи, а тебе-то чего надо? – прошипела она недовольно.
– Я..., – Таня растерялась, – я пришла на Анжелку посмотреть... Вернее, на Олю, – на лице девушки медленно прорисовалась извиняющаяся улыбка.
– На Олю? – женщина наморщила лоб. Соображала она с большим трудом, словно находилась под воздействием какого-либо искажающего сознание препарата, а может быть только что проснулась. – Чё тебе здесь надо?! – закричала она вдруг на весь подъезд. – Ты же подписала документы! Я на тебя в суд подам! Ты не имела права ко мне приходить!
– Но я... я хочу увидеть свою дочь, – забормотала Таня, чувствуя, как на глаза её наворачиваются слёзы. – Я хочу её увидеть, – от еле сдерживаемых рыданий лицо девушки сморщилось как изюм.
– Она больше не твоя дочь! – отрезала Тюрникова и захлопнула дверь.
Таня осталась стоять на площадке, словно оплёванная. Ей было очень неуютно психологически. Она чувствовала себя сомнамбулой, которым кто-то управляет дистанционно. Левая рука сама собой поднялась и вновь нажала на звонок. "Что я делаю?" И ещё раз нажала на звонок. "Я хочу увидеть свою дочь". Которую ты продала. Предала. Предательство плюс продательство. Откройте же мне дверь, ну, пожалуйста! Пожалуйста... Ей вдруг явилась такая картинка: она якобы и сама не заметила, как перешла тонкую черту, отделяющую среднестатистическую "норму" от так называемого безумия, и, усевшись под дверью, начала тихо скулить и скрести по ней ногтями. Но нет, ничего этого нет, ничего этого нет, ну откройте же мне наконец!
И Тюрникова не выдержала. У Тани перед глазами нарисовалась ещё одна картина, будто хозяйка квартиры, чьи нервы расшатаны наркотиками или водкой, всаживает в неё пулю из большого страшного ружья, и под аккомпанемент эха от выстрела я падаю на лестничную площадку с развороченным напрочь животом. Но и этого тоже не случилось: открыв в очередной раз дверь, Тюрникова имела весьма спокойный вид, и создавалось впечатление, что она либо приняла хорошую дозу транквилизаторов, либо – спасительную дозу того, на чём она сидела, будь то хоть алкоголь, хоть наркотики, неважно. А может, когда я позвонила в первый раз, она просто спала, просто спала днём, поэтому и выглядела такой неприветливой, а теперь, когда она уже проснулась, всю неприветливость как рукой сняло, вернее, она и сейчас раздражена моим визитом, но тем не менее держит себя в руках.
Обе женщины молча смотрели друг на друга, словно самцы горилл, выясняющие отношения перед схваткой. Может, ей синяк набил вовсе не собутыльник, а просто она обо что-нибудь ударилась, думала Таня. Я хочу увидеть свою дочь, внушала она этой странной женщине, хочу увидеть свою дочь, неужели вы не понимаете?! Похоже, и правда не понимаете...
– Покажите мне Анжелу и я уйду! – пообещала она. – Хоть краешком глаза... мне бы её только на секундочку увидеть...хоть на секундочку! Посмотреть, как она выглядит теперь – наверное, большая стала, да? Она спит, да?
– Нет больше твоей Анжелочки! – прошипела Тюрникова, наставив на неё свой вновь полыхающий безумием взгляд. – Нет, нет, НЕТ, понимаешь, НЕТ!
У Тани в животе всё-всё-всё перевернулось, всё-всё-всё заколыхалось и завертелось. "Продала на органы! – замигала в голове красная лампочка. – Продала моего ребёнка на органы!"
– Как "нет"? – пробормотала девушка. – Как "НЕТ"?! Но вы же сами говорили... вы же... вы ведь подписали документы... Вы её на органы продали, да?
– Дура ты! – устало произнесла Тюрникова и в её глазах наконец-то проявилось хоть что-то человеческое. – Какие, к дьяволу, органы? У меня муж погиб, и ребёнка я продала другим людям, они – хорошие люди, им тоже нужен был ребёнок, у них как раз дочка трёхмесячная умерла от какой-то инфекции, вот я и..., – она криво улыбнулась и вдруг хлюпнула носом. – А их адреса я тебе не дам! Поняла – не дам! Ты им – никто, а твоя дочь больше не твоя дочь! Ну чего ты на меня так смотришь?
Словно во сне, Таня поплелась вниз по лестнице. Христос отвернулся от неё, отказавшись взять на себя её греховную деятельность, хотя грех всего остального человечества он на себя взял без особых проблем. А она не достойна прощения, не достойна, не достойна... Лестница вниз – это путь в ад, лестница вниз – это дорога в преисподнюю; добро пожаловать к нам, Татьяна!
И когда она вышла из подъезда, повсюду полыхал огонь. И когда она вышла из подъезда, сам воздух пылал. И когда она вышла из подъезда, люди и машины тоже горели.
И тогда она закричала.